Цвет фона:
Размер шрифта: A A A

Что христианство принесло в мир

Часть 1

Часть 2

Часть 3

Часть 4

Часть 5

Часть 6

Если Бог есть Любовь

Часть 1

Приступая к изучению истории религии, надо быть готовым сделать одно, может быть, неприятное открытие. Надо открыть и признать, что религии действительно и всерьез различны. Когда все вокруг твердят, что «все религии совершенно равнозначны и пути познания Вечной истины едины» [1] и разные религии суть всего лишь разные пути к одной и той же Цели, что разница между религиями лишь в некоторых обрядах, но по сути они все учат одному и тому же, – то нужна некоторая самостоятельность мысли и зоркость зрения, чтобы заметить, что мода все-таки ошибается. Религии – различны.

В IX в. до Р. Х. ассирийский правитель Ашшурнасирпал II так описывает свои деяния: «Добравшись до города, где правил Хуллайя, я послал все свои войска на штурм, в жестокое сражение, и я победил. Во время битвы погибли шестьсот солдат противника. Я бросил в костер и сжег три тысячи жителей, ставших моими заключенными, не оставляя никого в заложники, но не стал убивать самого Хуллайя. Я разложил на земле их трупы, и я принес там в жертву их юношей и девушек. С Хуллайя я заживо содрал кожу и растянул ее на крепостной стене города Дамдаммуша, который я разрушил и предал огню» [2]. Подобные жертвоприношения были традицией. В VII в. до Р.Х. другой ассирийский властитель, Ашшурбанипал, так описывает свою религиозную деятельность по умирению великих богов, оскорбленных тем, что народ их недостаточно почитал: «Мой дед Синахериб был закопан, в жертвоприношение ему закопал я этих людей живыми. Их плоть скормил я псам, свиньям, воронам, орлам, совершив эти дела и так умиротворив сердца великих богов, моих владык» [3].

И традиция, свидетельства которой только что приведены, – это традиция религиозная, а значит – духовная.

Можно ли сказать, что это лишь обрядовая разница с той религией, которую в те века начинал исповедовать соседний народ, народ Израиля? Его Пророкам Бог говорил: Вот пост, который Я избрал: разреши оковы неправды, развяжи узы ярма, и угнетенных отпусти на свободу, и расторгни всякое ярмо; раздели с голодным хлеб твой, и скитающихся бедных введи в дом; когда увидишь нагого, одень его, и от единокровного твоего не укрывайся (Ис. 58, 6–7).

Так что, путь Исаии и путь Ашшурбанипала – это разные пути к одной и той же Цели? Рериховка заклинает: «Но мы с вами знаем, что в основе каждой религии лежит высочайшая нравственность ее основателя» [4]. Полноте: честнее было бы сказать не – «знаем», а – «верим». Если же действительно знать историю религий с ее зачастую страшными страницами, то от практики и вероучений многих религий будет невозможно умозаключить к «величайшей нравственности» их основателей…

Религии все-таки действительно различны. Эти различия надо замечать, сопоставлять и – оценивать.

Именно последнее вызывает наибольшее недоумение у современного светского сознания. Разве можно оценивать религии по шкале «лучше – хуже», «выше – ниже», «совершеннее – примитивнее»? Разве все религии не одинаково ценны с духовно-нравственной точки зрения? Не будет ли проявлением нетерпимости и шовинизма отдать предпочтение одной религии перед другими, пусть даже весьма своеобразными? Как можно сравнивать религии между собой? Каждый народ и каждая эпоха выбирают себе те формы религиозной жизни, которые им по нраву и по вкусу. Корректно ли называть религию европейцев более высокой и совершенной, чем религия японцев? Или споры между религиями о том, какая из них истиннее всего, – лишь споры между поклонниками смокингов и сторонниками джинсов? Разные люди выбирают разную одежду. Это только естественно. Кто возьмется доказывать преимущество джинсовой пары перед костюмной тройкой или же выявлять недостатки одежды спортивного стиля по сравнению с вечерними платьями?

Разные стили и модели одежд можно было бы сравнивать и выставлять им оценки по шкале «лучше – хуже» лишь в том случае, если бы у нас было ясное представление об «идеальной» одежде. Тогда можно было бы сказать, что поскольку именно вот этот вид одежды по таким-то параметрам не соответствует образу «идеальной» одежды, мы имеем право утверждать, что этот стиль несовершенен.

Так и в мире религий можно оценочно сопоставлять религии лишь в том случае, если у нас есть некоторое представление о том, какой могла бы быть идеальная религия. Можем ли мы представить себе такую, идеальную, религиозную форму?

Как ни странно – да. Чтобы это осознать, даже не нужно становиться лично религиозным человеком. Можно оставаться рядовым атеистом и считать, что все религии – это не более чем попытки человеческого ума мыслить об Абсолютном. И вот так, «со стороны», взглядом не богослова, а «религиоведа» можно легко увидеть: все религии схожими образами мыслят и в схожих словах говорят о Непостижимом и Беспредельном. Конечно, это всё человеческие слова и проекции человеческих представлений на Непознаваемое. Любая такая попытка «проекции» человеческого на Сверхчеловеческое есть определенная дерзость.

Но разные религии решаются «узнать» в Абсолютном бытии разные человеческие свойства. Некоторые решаются «узнать» в Божестве – Разум. Некоторые – Действие. Некоторые – Закон. Некоторые – Силу. И вот, предположим, мы встречаем двух проповедников, один из которых говорит: «Я в Боге вижу Творца, Вечный Вселенский Разум, Владыку и Судию…» А второй дополняет: «Да, Вы правы, все это можно и должно сказать о Боге. Но я бы дерзнул добавить еще одно имя к тем, что Вы назвали… Еще Бог есть Любовь…»

И какую же из этих двух предложенных концепций следовало бы признать более высокой, более человечной (хотя это слово здесь звучит несколько парадоксально), более гуманной?

Даже человеку нерелигиозному при изучении многообразия религиозных мнений становится очевидно, что формула «Бог есть любовь» – высочайшая из всех возможных человеческих представлений о Божестве.

Но раз это так, – значит, мы подобрали ключ к решению исходной проблемы религиоведения. Теперь мы знаем, на каком именно основании можно сравнивать религиозные учения между собой. У нас появился тот идеал, с которым можно соразмерять реальные исторические религии. Мерилом «Бог есть любовь» мы можем – как «лагом» – замерять реальную «глубину» разных религиозных течений. По поверхности реки трудно определить, где у нее глубины, где отмели. А лаг помогает отметить: тут мель, тут поглубже, а вот тут фарватер…

Два вопроса будут интересовать нас в связи с исследуемой нами темой, и на эти два вопроса мы будем ждать ответ.

Первый из них: есть ли в данной религии понимание того, что Бог есть любовь? Если же эта формула отсутствует, – то отсутствует ли она лишь в силу каких-то случайностей (скажем, ее просто не успели возвестить авторитетные в этой традиции тексты и учители), или же она в принципе невозможна в этой традиции и логически несовместима с ее исходными посылками.

Второй же вопрос: если эта формула исторически присутствует (или хотя бы логически допустима) в данной традиции, то как именно понимает ее эта традиция?

Начнем наш опрос с религии, которую принято считать наиболее архаичной: с шаманизма. Можно ли сказать, что – с точки зрения шаманизма – Бог есть любовь? Нет.

Дело в том, что в шаманизме вообще нет представления о Боге. Для шаманистов существуют только духи: духи тайги, духи тундры, духи зверей, духи предков… Шаман «работает» с этими духами, связывает их волю (или влияет на нее) своими магическими заклинаниями. Восходя или нисходя по «мировому древу», шаман получает доступ в мир духов. Если магические знания шамана полны и сильны, то он подчиняет встреченного духа своим заклинаниям, а его энергию обращает на служение той цели, ради которой шаман и совершал свое мистическое путешествие.

И как это характерно для мира магии и колдовства, не расположение сердца и не взаимная любовь важны для успешного «контактирования», но правильное воспроизведение заклинаний и ритуалов. Здесь не стоит вопрос о том, любит ли шаман духа или любит ли дух шамана.

Магические техники действуют сами по себе. Тот мир духов, с которым общаются шаманы (как старые, так и новейшие – «экстрасенсы»), готов отозваться на любую кличку, на любой жест внимания – лишь бы человек вошел с ним в контакт. К. Леви-Стросс приводит в пример туземца из племени квакиутль (район Ванкувера в Канаде), который решил разузнать секреты шаманского искусства. Он согласился пройти все инициации, и шаманы поделились с ним своим мастерством. Наихудшие его подозрения подтвердились: в центре шаманской практики стояла симуляция. Например, скептика научили «пользоваться пучком пушинок, которые шаман прячет в углу рта; в нужный момент он, надкусив язык или вызвав кровотечение из десен, выплевывает окровавленный комочек и торжественно преподносит его больному как болезнетворное тело, извлеченное во время высасываний и прочих совершенных шаманом манипуляций» [5]. Однако вскоре скептика самого понудили практиковать эти ритуалы – и каково же было его изумление, когда при всем своем неверии в эти обряды он сам стал источником целого ряда исцелений [6].

В ряде случаев исход контакта определяется просто борьбой воль, столкновением сил шамана и духов. Когда нивхи (малая народность Дальнего Востока) просят шамана помочь больному, а тот по какой-то причине отказывается, то просители силой берут его бубен и колотушку, идут в дом больного и начинают шаманить сами. Духи, услышав знакомый призыв, собираются, и шаману ничего не остается, как соглашаться камлать, дабы избежать неприятных объяснений с вызванными зря духами [7]. Причиной болезни всегда являются сами духи. Вопрос только в том, кто именно из них, и из какой они сферы (дело в том, что – по представлениям шаманов – вредить могут в равной мере и духи из мира надземного, и духи подземелья) [8]. При начале камлания шаман созывает своих духов-помощников, чтобы затем уже вместе справиться с тем духом, что вызвал болезнь пациента. Сначала «шаман выходил на улицу, чтобы впустить в себя своего главного духа-помощника.

Возвращался он совершенно другим человеком: рычал, косился на людей, брыкался, пока помощники надевали на него плащ с ремнями и шапку. По объяснению собравшихся, происходило это потому, что камлавший в тот вечер шаман был еще начинающим; с годами же шаманы «овладевают» своими духами и бьются меньше». С этими рычащими, сердитыми и капризными духами и живет шаман, то подчиняясь их воле, то подчиняя их себе. Но о Боге здесь не вспоминают. О Боге как о Едином Источнике всего бытия шаманизм не знает. Поэтому формула «Бог есть любовь» для шаманизма оказывается беспредметной.

И в классическом язычестве, в греко-римской религии, мы не найдем убеждения «Бог есть любовь». Понятие о Едином Боге здесь как будто присутствует. Но греки не случайно слово «Бог» (Qe`oz) считали происходящим от глагола q`ew – «бежать» [9]. Единый Бог для греков был безымянен и недоступен. К Нему нельзя было обращаться с молитвами.

Даже философы теряются в своих попытках нащупать Первоначало. Вода или Огонь, Воздух или Беспредельное, Форма форм или Идея идей… Но все же То Бытие, Которое может быть названо Источником всего, Единым и подлинно Сущим, оказывается вне олимпийской религии.

Зевс, глава олимпийского пантеона, не есть Бог в высшем смысле этого слова. Это бог, а не Бог. В диалоге «Федр» (246а) Платон дает такую богословскую зарисовку: небо («бесцветная, без очертаний, неосязаемая сущность, подлинно сущая, зримая лишь уму, – то, что за пределами неба») вращается, вокруг него во главе с Зевсом идут боги, питающиеся центральным светом. «Мысль бога питается умом и чистым знанием, созерцая подлинное бытие». Как видим, Зевс – не Бог в монотеистическом смысле. Он сам живет причастием. О Творце же и говорить бессмысленно – «творца и родителя этой Вселенной трудно отыскать, а если мы его и найдем, о нем нельзя будет всем рассказывать» (Платон. Тимей. 28с) [10].

Зевс, не являющийся ни творцом мира, ни творцом людей [11], оказался владыкой Олимпа и мира. И значит, нет оснований считать Зевса Богом – Источной Причиной бытия, равно как и нет оснований видеть в нем Источник той любви, что привела к появлению людей.

Если же даже в верховном божестве нельзя увидеть ту Любовь, «что движет солнце и светила», – то тем менее у нас оснований прилагать формулу «Бог есть любовь» к божествам меньшего ранга.

  1. Мурашкина Т.И. Защитим великие имена Рерихов и Е.П. Блаватской // Новая эпоха: Проблемы. Поиски. Исследования. М.; Рига, 2000. № 1 (24). С. 10. ^
  2. Цит. по: Боттеро Ж. Рождение Бога: Библия через призму истории. М., 1998. С. 76. ^
  3. Цит. по: Якобсен Т. Сокровища тьмы: История месопотамской религии. М., 1995. С. 260. Справедливости ради замечу, что это было время глубокого кризиса шумеро-вавилонской религиозной традиции, когда в ней усиливается влияние оккультно-магических практик и верований. ^
  4. Мурашкина Т.И. Защитим великие имена Рерихов и Е.П. Блаватской. С. 10. ^
  5. Леви-Стросс К. Структурная антропология. М., 1983. С. 155. ^
  6. См.: Там же. С. 156. ^
  7. См.: Крейнович Е.А. Нивхгу. Загадочные обитатели Сахалина и Амура. М., 1973. С. 448–449. ^
  8. При изложении верований шаманизма я следую книге А.Б. Зубова «История религий. Кн. 1: Доисторические и внеисторические религии: Курс лекций» (М., 1997. С. 302–309). См. также: Элиаде М. Шаманизм: Архаические техники экстаза. Киев, 1998; Элиаде М. Мифы. Сновидения. Мистерии. М., 1996. ^
  9. «Бог убегает от быстроты приближающегося к Нему ума, всегда предупреждает всякую мысль, чтобы мы в желаниях своих простирались непрестанно к новой высоте» (Свт. Григорий Богослов. Похвала девству // Творения. Т. 2. С. 133 [см. также: Он же. Творения. Т. 1. С. 440]). См. также: Тертуллиан. К язычникам. 2, 4. ^
  10. Свт. Григорий Богослов, процитировав эти слова Платона, даже еще более ужесточает их смысл: Бога «изречь невозможно, а уразуметь еще более невозможно» (Свт. Григорий Богослов. Слово о Богословии. 1). Но впрочем, тезис о Божией непостижимости доводится святым Отцом до предела затем, чтобы сказать, что Сам Бог все же «посредством излияний и передаяний света входит в нашу жизнь» (Свт. Григорий Богослов. Творения. Т. 1. С. 393 и 413). ^
  11. Крон (Кронос), а не Зевс – творец людей: «Создали прежде всего поколенье людей золотое вечно живущие боги, владельцы жилищ олимпийских. Был еще Крон-повелитель в то время владыкою неба…» (Гесиод. Труды и дни. 109–111). ^

Часть 2

Зло может прийти оттуда, откуда человек ожидал помощи. И потому, по замечанию А.Ф. Лосева, религиозное чувство римлян остается «очень осторожным, малодоверчивым. Римлянин не столько верит, сколько не доверяет» [1] своим богам. Греки в этом отношении мало отличались от римлян: «Понятие любви к богу отсутствует в древнегреческом лексиконе» [2].

Принципиальную внеморальность богов можно отметить и в вавилонском пантеоне: «Ясно, что термин «теодицея» в строгом смысле слова применительно к вавилонской религиозной мысли едва ли уместен: прежде всего по той простой причине, что вавилонские боги не всеблаги и не всемогущи (хотя бы в силу их множественности)» [3]. То, что мифические боги Вавилона создали людей, совсем не было неким даром. И вовсе не по любви к людям они создали людей. Бог Мардук творит космос (из трупа своей бабушки Тиамат) не потому, что он желает, чтобы другие существа испытали радость соучастия в бытии. Он решает частную и своекорыстную задачу: дать богам такие заботы, чтобы они не подумали свергнуть с трона его самого. И когда совет богов решает создать людей – то он решает при этом опять же свои сугубо «внутренние» проблемы. Вавилонские боги творят людей, чтобы те работали вместо них, чтобы люди буквально были рабами богов. Боги, доселе работавшие на рытье каналов, просят: «Да создаст праматерь род человеков, бремя богов на него возложим… труд богов поручим человеку… корзины богов – носить человеку!» [4]. Человек создан для того, чтобы вместо богов вести труды по благоустройству космоса.

Один из шумерских мифов вообще полагает, что человек создан в пьяном разгуле богов: «Энки устроил пир… На пиру Энки и Нинмах выпили лишнего и решили развлечься. Нинмах взяла немного глины и слепила шесть уродов, а Энки завершил ее труд: он определил им судьбы и «дал им вкусить хлеба». Что собой представляли первые четыре урода, трудно понять; пятой была бесполая женщина, шестым существо, лишенное пола… далее следует столько пропусков, что разобрать смысл невозможно» [5].

Кроме того, не будем забывать, что языческие боги суть олицетворения стихий природы. Природные же силы и процессы в принципе аморальны. В их осуществлении нет категории цели, а значит, они сами не могут придать смысла своей деятельности и не могут дать ей оценку. Они просто действуют – и все. Можно ли сказать, что гроза есть любовь? Нет. Но значит, и о богах-громовержцах (славянском Перуне, греческом Зевсе, древнеарийском Варуне) нельзя сказать, что они есть любовь. Можно ли сказать, что море любит человека? Нет. И значит, формула «Нептун есть любовь» столь же неуместна. Можно ли сказать, что солнце любит человека? Да, конечно, солнце – источник жизни. Но солнце может и убивать. Это прекрасно знали жители Египта, ибо их жизни всегда угрожали пустыня и солнце. И потому об их солнечном боге Ра также нельзя сказать, что «Ра есть любовь».

Отсюда происходит коренное убеждение всего язычества (как древнего, так и новейшего), что пути добра и зла нераздельны. Как природа не различает созидание и разрушение, добро и зло, жизнь и смерть, свет и тень – так и людям, постигшим тайну вещей, не следует тратить время на эти иллюзорные различения: «Путь вверх и путь вниз – один и тот же»… «Как вверху – так и внизу» [6]. Даосы выразили это убеждение, неизбежно присущее всякому натуралистическому сознанию (т.е. сознанию, не понявшему тайну надприродного, личного, свободного и трансцендентного Божества), в своем знаменитом черно-белом знаке, уверяющем, что не бывает добра без зла и зла без добра.

«Вернемся к вопросу о том, каково было отношение Вселенной к египтянам: дружественным, враждебным или безразличным? Как настроены по отношению к нам другие люди: дружественно, враждебно или безразлично? Ответ таков: специально никак не настроены, но заинтересованные в нас существа относятся к нам дружественно или враждебно в зависимости от того, совпадают их интересы с нашими или противоречат им; незаинтересованные существа относятся к нам равнодушно. Дело сводится к тому, каковы интересы данной силы и каково ее расположение к нам в данный момент. Солнце согревает и этим дает жизнь, но оно же, сжигая, может уничтожить жизнь или же, скрывшись, убить холодом. Нил приносит жизнь, но необычно низкий или необычно высокий Нил несет разрушение и смерть» [7]. И о каждом боге, даже самом симпатичном, какой-нибудь миф все равно расскажет какую-нибудь гадость. Даже Гор – спаситель Осириса и благодетель людей – однажды отрубает голову своей матери, Изиде.

Если о каком-либо боге или герое языческих мифов и можно сказать, что от него к людям направлена только любовь, то все же нельзя не заметить, что этот бог или герой – отнюдь не первенствующий член пантеона. Любовь есть частное и совсем необязательное проявление сонма бессмертных богов в мире людей. В язычестве можно найти бога, любящего людей, но там нет Бога, о котором можно было бы сказать, что Он (не он, но – Он) любит людей.

Язычество Дальнего Востока имеет не более оснований, нежели язычество Средиземноморья, сказать, что «Бог есть любовь». Высшее начало мироздания здесь называется Дао. Дао – это закон. Он правит, но ничего не желает. Он всем управляет, но не ставит никакой цели. Он проявляет себя в мире людей, но люди для него не более чем предмет воздействия, ибо, как говорит один китайский текст, для Вселенной человек, «если сравнить его с тьмой вещей, похож на кончик волоска лошадиной шкуры» (Чжуан цзы. 17) [8]. И сколь странно выглядело бы утверждение о том, что «третий закон Ньютона любит людей», столь же странно выглядело бы и утверждение о том, что Дао любит людей. Таблица умножения не испытывает любви к нам. И аналогично не стоит приписывать это чувство «всемирному закону Дао».

В языческом мышлении вообще вполне уместно убеждение, согласно которому бытие и Вселенная не столько любят человека, сколько болеют человеком. Если человек преступает законы природы – природа его просто устраняет, безмолвно и бессострадательно стирая непослушный нарыв со своего спокойно-бесстрастного тела, столь гармонично сочетающего процессы созидания и разрушения…

Кроме того, естественная философская логика требует подчеркнуть непостижимость Высшего бытия. Как и любая философия вне Откровения, китайская мысль ищет очистить мышление о Дао от всех положительных характеристик. И делает это, пожалуй, даже слишком настойчиво: и такая напряженная забота о том, чтобы оградить Высшее от усилий человеческого познания и именования, мешает поставить другой вопрос: а точно ли Высшее желает быть только непостижимым, а точно ли Оно желает остаться безымянным? Впрочем, и слово «желание» применительно к Дао оказывается лишним и пустым… Все человеческие слова умирают при приближении к Дао. А само оно молчит. Оно просто действует (причем о его действии лучше всего сказать словом «недеяние»), но не обращается к людям с человеческим словом. Здесь нет диалога. «То, что Дао почитается, вытекает из естественности, а не из повелений Дао» (Лао-цзы. Дао дэ цзин. 51).

«Человек следует земле. Земля следует небу. Небо следует Дао, а Дао следует естественности» (Там же. 25). Однако если Дао лишь следует своему закону, но не любит, – то и человека трудно позвать на путь любви. В зависимости от того, как человек понимает Высшее начало, он понимает и самого себя. Самоощущение человека становится подобным его богословию.

Если Дао не желает и пребывает в недеянии, то таким же должен быть и человек. «Человек с высшим дэ не стремится делать добрые дела, поэтому он добродетелен; человек с низшим дэ не оставляет намерения делать добрые дела, поэтому он не добродетелен; человек с высшим дэ бездеятелен и осуществляет недеяние; человек с низшим дэ деятелен и его действия нарочиты» (Там же. 38).

Но безличностное Дао – «Великая Пустота» – не мыслит, не ставит цели, не дает нравственные заповеди, рассчитанные на свободных существ, и не любит мир, которым правит. Соответственно к Дао нельзя обращаться с молитвами. И мир не должен любить Дао: «Лучший правитель тот, о котором народ знает лишь то, что он существует. Несколько хуже те правители, которых народ любит и возвышает. Еще хуже те правители, которых народ боится, а хуже всех те правители, которых народ презирает» (Там же. 17). Так что то бытие, о котором не знают ничего, лучше и выше Того Бога, Которого люди любят… Здесь вновь мы возвращаемся к нашему исходному вопросу: какая богословская формула выше – та, которая говорит: «Бог есть любовь», или та, которая утверждает: «Бог есть ничто». Более достойно видеть и ощущать в Боге Любовь или же «Великую Пустоту»?.. Даосизм сделал свой выбор, христианство – свой. Но то, что эти традиции непохожи друг на друга, что они не едины, что они сделали именно выбор, – этого не заметить все-таки нельзя.

Безличностное понимание Дао странно с точки зрения европейца, воспитанного на понимании Бога как Живой Личности и на Библии, которая утверждает, что Бог не только не ускользает от людей, но еще и стремится приблизиться к ним как можно ближе.

Но еще более странна для европейца радикальная всеядность китайской кухни. Как известно, китайцы едят все, кроме того, что ядовито (вообще-то ядовитое кушать тоже можно – но только готовить его надо дольше). И змеи, и крысы, и насекомые сгодятся на китайской кухне. Но самое дикое, на вкус европейца, блюдо китайской кулинарии – это мозг живой обезьянки. В китайском ресторанчике ты заказываешь некое блюдо с восточно-экзотическим названием (скажем – «Вдоль по Хуанхэ-матушке»). И тебе выносят живую обезьянку. Ее голову зажимают в специальных тисках, чтобы обезьянка не дергалась, а чтобы она не слишком верещала – по желанию клиента ее можно оглушить ударом молоточка по темени (ударить должен сам заказчик и потребитель этого яства). Затем специальным ножичком вскрывается черепная крышка. И вот, пожалуйста, – вожделенный мозг примата открыт пред тобой. Что называется – «посолить по вкусу». И можно кушать [9]…

Вы содрогаетесь? А почему? Ведь тигры в джунглях кушают обезьянок? А мы чем хуже? Если природа так устроена, что одна ее часть живет через пожирание другой, – то почему мы не должны позволять себе то, что законом Дао дозволено тиграм? В чем отличие человека от тигра? И тигр – часть природы, и человек… А если человек есть часть природы, а над природой нет Личного Разума, который ставил бы цели, предписывая нравственный долг и заповедуя людям свободно следовать этому надприродному Замыслу, – то нельзя требовать от человека, чтобы он жил по другим законам, нежели по тем, по которым живут джунгли.

И молчание Дао, которое приводит в благоговейное чувство китайцев, способно вызывать совсем иные чувства у европейцев, привыкших к говорящему Слову: «Вечное безмолвие этих бесконечных пространств меня пугает» [10]. Молчащие Небеса – это, скорее, знак богооставленности. Это – признак катастрофы, разрыва общения, а не знамение приближения к Полноте духовного знания. Во всяком случае, молчание и бездействие трудно посчитать проявлением Любви…

Продолжая наш опрос, мы можем поискать формулу «Бог есть любовь» в индийской религиозной мысли.

Способен ли к любви Брахман? Любовь есть чувство свободное, избирающее, личностное. И потому только Личность способна к нему. Брахман же, по убеждению индийской мысли, есть начало безличностное.

Индийская религиозная философия в большинстве своих школ исповедует пантеизм. Это учение, отвергающее понимание Бога как Личности и видящее в Божестве только энергию, знакомо нашим современникам не столько по индийской философской литературе, сколько по изданиям оккультного, теософского и каббалистического характера. Божество в подобной литературе трактуется как вселенская энергия, которая едина для всего мироздания, которая является единственной и единой подлинной причиной всего мирового многообразия. Эта единая энергия бессознательно и бесцельно проявляет себя, выражаясь во множестве мировых феноменов (в том числе и в человеческом сознании).

Брахманизм полагает, что мир есть сновидение Брахмана. Мы снимся Божеству. Мир есть иллюзия («майя»), и человек для освобождения своего сознания должен отказаться от своего иллюзорного убеждения в том, что он есть самостоятельное духовное существо (личность), и прийти к пониманию того фундаментального факта, что его собственная душа («атман») есть всего лишь частица Всемирного Брахмана. И мир вокруг меня, и я сам снюсь себе. И даже не себе – а Единому Божеству [11].

Если человек будет любить свои сновидения – он останется в печальном мире, где властвует безрадостный «закон кармы». И значит, не надо привязываться к миру, нужно брать пример с безлюбовных и бесцельных игр Божества: «Пармаштин как бы играя создает миры» (Законы Ману. 1, 80).

По воззрениям брахманизма, мир создан в танце Шивы. Но этот танец несет не только жизнь, но и смерть. В европейской традиции та же идея высказывалась у Гераклита, по знаменитому афоризму которого, – космос есть дитя. Ребенок для Гераклита – символ безответственности. Как это пояснял А.Ф. Лосев: «Кто виноват? Откуда космос и его красота? Откуда смерть и гармоническая воля к самоутверждению? Почему душа вдруг исходит с огненного Неба в огненную Землю и почему она вдруг преодолевает земные тлены и – опять среди звезд, среди вечного и умного света? Почему в бесконечной игре падений и восхождений небесного огня – сущность космоса? Ответа нет. «Луку имя жизнь, а дело его – смерть» (Гераклит. Фрагмент В. 48). В этой играющей равнодушной гармонии – сущность античного космоса… невинная и гениальная, простодушно-милая и до крайней жестокости утонченная игра Абсолюта с самим собой… безгорестная и безрадостная игра, когда вопрошаемая бездна молчит и сама не знает, что ей надо» [12].

Итак, Гераклитово сравнение космоса с играющим ребенком малоутешительно: так же капризно и жестоко, без сострадания, бог может разрушить мир (и разрушает), как ребенок топчет свои песчаные замки [13].

Энергия сохраняет жизнь и разрушает ее вполне бессознательно. Разные проявления одной и той же энергии живут по одним и тем же законам, но только возникают в разных ситуациях. Так, электрическая проводка во всем доме составляет единую систему. Ток – один и тот же во всех приборах. Но в магнитофоне он производит звук, в телевизоре – образ, в лампочке – свет, в холодильнике – холод, а в кипятильнике – тепло, из вентилятора он гонит воздух, а в пылесос его загоняет. Но зависит ли от воли электричества, как именно оно проявит себя в каждом конкретном приборе? Можем ли мы сказать, что электричество любит греть воду в кипятильнике? Можем ли мы предположить, что однажды электричество скажет себе: «Что это я все замораживаю да замораживаю в этом холодильнике? Дай-ка я здесь попробую сосиски поджарить!»? Можем ли мы представить себе, что электричество сможет однажды свободно и любовно простить ошибшегося электромонтера: «Эх, Петрович!.. По всем законам Ома от тебя сейчас лишь обгоревшие подметки должны остаться. Но уж больно мужик ты хороший, и дома у тебя жена с малыми детьми… Так что отпущу тебя… Ты только в следующий раз будь осторожней. Иди и не греши больше!»?

При всем многообразии своих проявлений электричество (как домашнее, так и «космическое») все же несвободно…

  1. Лосев А.Ф. Эллинско-римская эстетика I–II в. М., 1979. С. 35–37. Ср. слова китайского мудреца Конфуция: «Отдавать все силы служению людям, почитать духов и держаться от них в отдалении – это и есть мудрость» (цит. по: Малявин В.В. Конфуций. М., 1992. С. 202). ^
  2. Доддс Э.Р. Греки и иррациональное. С. 60. ^
  3. Клочков И.С. Духовная культура Вавилонии: человек, судьба, время. М., 1983. С. 115. ^
  4. Сказание об Атрахасисе. 180–191 // Я открою тебе сокровенное слово: Литература Вавилонии и Ассирии. М., 1981. С. 55–56. ^
  5. Крамер С.Н. История начинается в Шумере. М., 1991. С. 119–120. ^
  6. Блаватская Е.П. Тайная Доктрина. Рига, 1937. Т. 2. С. 630. Между прочим, оккультная и фашистская свастика, зримо демонстрирующая равенство всех направлений, имела и значение, указующее на фундаментальное оккультное убеждение в равенстве «верха» и «низа» (см.: Воробьевский Ю. Мистика фашизма // Россия. 1995. 12–18 апреля. ^
  7. Франкфорт Г., Франкфорт Г.А., Уилсон Дж., Якобсен Т. В преддверии философии. Духовные искания древнего человека. М., 1984. С. 77. ^
  8. Цит. по: Зубов А.Б. Эсхатологическая уникальность христианства // Континент. № 78. С. 242. ^
  9. Всю эту процедуру мне довелось видеть в видеофильме «Лики смерти». ^
  10. Паскаль Б. Мысли. М., 1995. С. 137. ^
  11. «Несовершенный, тварный мир предстает глазам индийца средних веков всегда в виде мучительно-суетливого, нескончаемого круга перерождений – сансары. Шанкара и его школа (адвайта) решают этот вопрос простой аннигиляцией мира как нереальной, незначимой сущности; реален, т.е. поистине существует, один только вечный Абсолют, Брахман, а все, что мы воспринимаем в виде пространственно-временного существования, т.е. мира, есть майя – космическая иллюзия, мираж, марево, которое следует распознать в качестве такового и решительно отбросить. В адвайтистских компендиумах обычно приводится ряд примеров (я бы сказал, учебно-тренировочных образов), долженствующих показать принцип действия майи. При определенных условиях освещения, к примеру, человек может принять пластинку перламутра за серебро или, скажем, в сумерках испугаться веревки, лежащей поперек тропы, подумав, что это змея. Однако более внимательный осмотр убеждает, что ни серебра, ни змеи перед нами нет; точно так же, обретая должный взгляд на вещи, человек убеждается, что мира, собственно, нет: есть один Брахман, являющийся в разнообразных формах. Он, их субстрат, реален, сами же формы – нет.

    На свете вообще нет ничего, кроме Единого; всякая множественность мнима. Поэтому такая система взглядов называется а-двайта-вада, т.е. учение о не-двойственности всего сущего» (Семенцов В.С. Бхагавадгита в традиции и в современной научной критике. М., 1985. С. 111). ^

  12. Лосев А.Ф. Античный космос и современная наука. М., 1927. С. 231. ^
  13. По мнению английского проф. К.М. Робертсона, несмотря на то, что греческие боги «воспринимаются в человеческой форме, их божественность отличается от человечности в одном страшноватом аспекте. Для этих вневременных, бессмертных существ обычные люди – словно мухи для резвящихся детей, и эта холодность заметна даже в их изваяниях вплоть до конца V столетия» (цит. по: Доддс Э.Р. Греки и иррациональное. С. 98).

    Более утешительно воззрение Платона, который полагает, что боги при игре с людьми все же какие-то законы соблюдают: «Так как душа соединяется то с одним телом, то с другим и испытывает всевозможные перемены, то правителю этому подобно игроку в шашки не остается ничего другого, как перемещать характер, ставший лучшим, на лучшее место, а ставший худшим – на худшее, размещая их согласно тому, что им подобает» (Платон. Законы. 903d). Но в конце концов: «Человек – это какая-то выдуманная игрушка бога» (Там же. 803с). У Плотина то же: люди – «живые игрушки» (Плотин. Эннеады. 3, 2, 15, 32). ^

Часть 3

Но раз мы не можем ожидать такого поведения от безличной энергии, то, значит, и о безличностном Брахмане индийской мифологии мы не имеем права сказать: «Брахман есть любовь».

Только если Бог не тождествен с миром, только если законы мира не являются законами и для Бога, только если над Богом не властвуют никакие законы и только если Он свободно может принимать решения, т.е. только в том случае, если Он есть Личность, – Он способен к милосердию. Как сказал В.Н. Лосский: «Высочайшее право Царя есть милосердие» [1]. Царь может простить там, где закон требует наказать. Чтобы в Боге опознать милосердие – надо в Нем увидеть не безликую и несвободную энергию или основу бытия, а свободную Личность.

Но пантеизм не чувствует в Боге любви и потому не видит в Нем и Личности. По уверению Блаватской, «Божественная Мысль имеет настолько же мало личного интереса к ним (Высшим Планетарным Духам-Строителям) или же к их творениям, как и Солнце по отношению к подсолнуху и его семенам» [2]. Но с точки зрения христианства даже «теория Ньютона о «всемирном тяготении» является лишь потускневшим и слабым отражением христианского учения об «узах любви», связующих мир» [3]. То, что у Ньютона было просто секуляризацией, у Блаватской становится торжествующим нигилизмом. Верный же христианской интуиции А.Ф. Лосев при описании материалистического мироощущения использует тот же образ, что и Блаватская, – но не с восторгом, а с горечью: «Заботится ли Солнце о Земле? Ни из чего не видно: оно ее “притягивает прямо пропорционально массе и обратно пропорционально квадратам расстояний”» [4]. Закон гравитации просто действует, и если гравитационное поле Земли притягивает некое яблоко на некую голову, – то это никак не означает, что земля испытывает какое-то личное любящее чувство к данному яблоку или к данной голове. Закон гравитации действует не потому, что он решил действовать в данной ситуации, а потому, что он вообще действует везде и всегда, и действует одинаковым образом.

Так и у «закона кармы» нет избранников и нет волевых актов: «карма» просто прядет свое. И у языческого мудреца, познавшего всю силу и безапелляционность Рока, оптимизм христиан, убежденных, что Бог есть любовь, может вызвать лишь усмешку…

Мы же настойчиво со своим вопросом о Боге и любви обратимся к буддизму. Приемлема ли для буддиста формула «Бог есть любовь»? Нет. С точки зрения буддизма в этом утверждении кроется двойная ересь. Во-первых, в буддизме нет вообще понятия Бога. Буддизм называют атеистической религией. Авторитетнейший пропагандист буддизма Судзуки говорил об этом так: «Если буддизм назовут религией без Бога и без души или просто атеизмом, последователи его не станут возражать против такого определения, так как понятие о Высшем существе, стоящем выше своих созданий и произвольно вмешивающемся в человеческие дела, представляется крайне оскорбительным для буддистов» [5].

Во-вторых, любовь не мыслится в буддизме как совершеннейшее состояние бытия. Конечно, буддисты прежде всего люди, и, как и все люди, они считают, что лучше любить, чем ненавидеть. Но есть все же такое состояние души, которое в буддизме мыслится как возвышающееся над любовью. Это – бесстрастие. Буддийский идеал недеяния предполагает, что человек должен остановить все свои действия, чтобы они не порождали следствий и не продолжали «кармической цепи» бесконечных чередований следствий и причин. Остановить все действия означает: в том числе и те действия, которые происходят не в физическом мире, а в «ментальном», т.е. – остановить все движения ума и все движения сердца и чувств.

Для этого надо отказаться от «коренной иллюзии» – иллюзии существования в мире какой бы то ни было целостности. Есть только восприятия, но нет воспринимающего. Есть действия, но нет действующего. Буддийская концепция «анатмана» отрицает существование личности: «Буддизм отрицает единое, субстанциальное начало, которое является агентом человеческих действий… По учению Будды, интроспекция «подключается» ко всем движениям тела, причем и в процессах обычной жизнедеятельности. Даже каждодневная рутина жизни монаха должна быть охвачена интроспекцией – что бы он ни делал, он должен делать сознательно и целенаправленно, «устанавливая смрити впереди себя» и следуя определенным правилам. Что это за правила? Во-первых, анализ реальности в терминах «дхарм», «скандх», «аятан», «дхату» (элементов, групп, баз, сфер элементов), главная цель которого – выработка привычки видеть мир дискретно. Во-вторых, осознание любого события в модусах существования, возникновения и прекращения, каждый из которых мгновенен. Таким образом, внимание адепта в основном сосредоточено на составленности и изменчивости всех вещей и событий. Особенно ярко это проявляется в медитации над природой тела, едва ли не самой главной в буддийской практике «отстранения» от мира. Борьба с плотью, которую в той или иной форме ведут почти все религии, в буддизме по сравнению, скажем, с джайнизмом и адживикой носит скорее теоретический характер. Вместо того чтобы умерщвлять ее физически, буддист будет вырабатывать правильное к ней отношение, а именно – отношение в перспективе смерти (чем будет тело после нее – грудой костей или скопищем насекомых). Культивирование отвращения к телу – один из важнейших способов выработать спасительную непривязанность к чувственным объектам» [6].

Итак, если брахманизм предлагает в медитациях видеть только Единое, только Бога и растворить в этом переживании единства восприятие всех частностей [7], то буддизм предлагает ровно обратное: замечай только детали, но избегай наделять что бы то ни было целостностью, единством. «Человек невежественный думает: «Я иду вперед». Но свободный от заблуждения скажет: «Если в разуме возникает идея: «Я иду вперед», то тотчас же вместе с идеей появляется нервный импульс, источником которого является разум, и вызывает телесную реакцию». Таким образом, то, что эта куча костей, благовоспитанно именуемая «телом», движется вперед, является результатом распространения нервного импульса, вызванного разумом. Кто здесь тот, кто идет? К кому имеет отношение это хождение? В конечном счете – это ходьба имперсональных физических элементов, и то же самое относится к стоянию, сидению, укладыванию» [8]. Так – кому и кого тут любить? Любить некому и некого.

В народном буддизме (возможно, не без влияния христианства) появилась идея «бодхисаттв» – людей, отказывающихся от достижения «нирваны» ради того, чтобы сострадать людям. В народном буддизме возникла и литература джатак, содержащая в себе прекраснейшие примеры жертвенной любви. Но это – для тех, кто не понял и не принял «прямого пути». «Желание творить благо живым существам одобряется только на низших этапах мистического пути. Но в дальнейшем оно полностью отвергается, поскольку хранит в себе отпечаток привязанности к личному существованию с присущей ему верой в самость» [9]. Как говорит «Алмазная сутра», когда бодхисаттва приведет в «нирвану» столько существ, сколько песчинок в реке Ганг, он должен осознать, что не спас никого. Почему же? Если он верит, что спас некое число живых существ, то он сохраняет привязанность к представлению о «самости», «я», а в этом случае он не является бодхисаттвой [10].

Сами буддисты признают, что жертвенная этика махаяны и джатак находится в противоречии с основами буддийской философии. «Вряд ли можно придумать что-либо более противоречащее учению буддизма, чем представление о том, что «нирвану» можно отвергнуть. Можно не войти в рай, представленный неким определенным местом, но «нирвана», по сути своей, есть состояние, неизменно возникающее вслед за исчезновением неведения, и тот, кто достиг Знания, не может, как бы он того ни желал, не знать того, что он уже знает. Эти ошибочные представления относительно поведения бодхисаттв совершенно отсутствуют в наставлениях, обращенных к ученикам, которые избраны к посвящениям высших уровней» [11].

Как видно, в буддизме не следует ждать рождения формулы «Бог есть любовь». Все – иллюзия. Вот дзэновский коан и вопрошает: «Будда и бабочка смотрят друг на друга. Бабочка снится Будде? Или Будда снится бабочке?» Вопрос, конечно, интересный. Но любые сны, с точки зрения буддиста, надо однажды разрушить. А не любить.

Поскольку же к любви способна только личность, то нам остается обратиться к монотеистическим религиям, т.е. к таким, которые Высшее и Изначальное Божество понимают как свободную Личность.

Подойдем к мусульманскому богослову и спросим: «Можно ли сказать об Аллахе, что Он есть любовь?» Наш собеседник на некоторое время задумается. Это естественно, потому что прямой формулы «Бог есть любовь» в Коране нет, а для человека любой веры не так уж просто произнести богословскую формулу, отсутствующую в том писании, которое для него является священным. И все же после некоторого раздумья мусульманский наставник ответит нам: «Да. Конечно, прежде всего Аллах есть воля. Но можно сказать и то, что в Нем есть любовь к людям. Любовь есть одно из 99 святых имен Всевышнего». И я спрошу моего собеседника: «А какие дела любви присущи Всевышнему – согласно Корану? В чем проявилась любовь Аллаха к людям и в чем засвидетельствована?» – «Он сотворил мир. Он послал людям Своих пророков и дал Свой закон». И тогда я задам мой третий вопрос «Это было тяжело для Него?» – «Нет, мир ничтожно мал по сравнению с могуществом Творца».

Как видим, с точки зрения ислама Бог лишь издалека возвещает людям Свою волю. Он обращается к людям с такого огромного расстояния, что человеческое страдание и не видимо Ему. Любовь Бога к миру, как она понимается в исламском образе Творца, не жертвенна. Так любят чужих детей: с радостью ловят их улыбки, но не проводят бессонных ночей у их колыбельки…

В середине зимы мусульманский мир отмечает праздник «Лейлят аль-Кадр» (27-го числа священного месяца рамадан). В русском переводе его обычно именуют: «Ночь предопределения», хотя дословно название праздника означает: «Ночь силы», «Ночь могущества». Традиционный перевод тем не менее очень точно отражает суть праздника. В мусульманских преданиях о создании мира говорится, что Аллах прежде всего сотворил книгу («китаб») и тростниковую палочку для письма («калям») и записал все, что будет происходить с каждым из живущих. Однако есть в году одна ночь, когда можно упросить Аллаха переписать «твою» страницу в книге. Она-то и получила название «Ночи предопределения». В эту ночь Аллах спускается с седьмого неба к первому небу, самому близкому к земле. Аллах становится настолько близок к людям, что слышит все их молитвы. И если правоверный мусульманин проведет эту ночь в молитве, – то его прошения будут услышаны и исполнены [12]. Понятный и красивый образ. Но как христианин я спрошу: действительно ли Бог не может спуститься ниже? Действительно ли первое небо есть последняя ступень нисхождения Божией любви?

В исламе мне кажется не вполне продуманной именно сама эта идея установить предел любви, предел Божией свободе: «Вот только до сих, и не дальше!» Ислам осуждает нас, христиан, за то, что мы обращаем недостаточное внимание на трансцендентную непостижимость Творца. Идея Богочеловечества кажется мусульманам несовместимой с идеями возвышенной философской апофатики (т.е. с убеждением в полной непостижимости Абсолюта). И в самом деле, когда мы говорим о Боге, надо быть предельно осторожным. Надо хранить себя от того, чтобы налагать наши, человеческие, ограничения на Беспредельное. Но не оказывается ли мусульманское утверждение о том, что Бог не может стать человеком, в свою очередь «слишком человеческим» сомнением в могуществе Бога? Не становится ли это отрицание ограничением свободы Творца? Откуда такая уверенность в том, что Бог вот этого не может?

Но ведь любовь способна на такие поступки, которые покажутся невозможными и недопустимыми тому, кто еще не имеет опыта любви.

Нельзя ставить преграду любви, нельзя говорить, что вот за этот предел любовь никогда не посмеет перейти. Евангелие отношение Бога к человеку представляет так, что можно сказать: Бог полон любви к человеку. Христос распятый – это поистине и соблазн, и безумие (ср.: 1 Кор. 1, 23). Бог свободен в выборе Своих путей к человеку. Он может являться в громе и молнии. А может – в образе раба и странника.

Вот-вот: в «рабском виде» (Федор Тютчев), а не в окружении легионов Ангелов Бог посетил людей. «Пряча» Свою Божественность, Творец оказался Эммануилом («С-нами-Богом»). Бог действительно слишком отличен от человека – и потому и странен, и чуден. Что ты спрашиваешь о имени Моем? [оно чудно.] (Быт. 32, 29; ср.: Суд. 13, 18). И нарекут имя Ему: Чудный (Ис. 9, 6).

Да, Божия любовь может подходить к человеку и к нашим грехам ближе, чем это кажется мусульманам, которые в заботе о цельности своего монотеизма стремятся как можно строже противопоставить Творца и мир.

В начале 80-х гг. я слышал удивительный рассказ в Третьяковской галерее. В те годы гиды этого музея или не знали, или не имели права рассказывать посетителям о религиозном смысле иконы. И потому они придавали иконам совершенно нетрадиционные, нецерковные толкования. Так, «Троица» Рублева превращалась в «призыв к объединению русских земель». Так чаша, в которой собиралась Кровь Христова, стекающая с Креста, превращалась в «символ победы над мусульманами» [13]. Но в тот раз об одной иконе я услышал нечто неожиданное. Толкование было искусственное, но все же – христианское.

Экскурсовод рассказывала об иконе Божией Матери «Знамение». На воздетых руках Матери Христа были видны красные блики. Такие же красноватые тона проступали и на лике. Символико-богословское объяснение этой особенности некоторых богородичных икон можно найти в книге Е.Н. Трубецкого «Умозрение в красках». Экскурсовод же предпочла дать объяснение историческое. Это была русская икона XIII века. А что это за столетие в истории России? Столетие Батыева нашествия, столетие разгромов и пожаров. И эти красные тона на лике Божией Матери – это-де отсвет от земных пожаров. Огонь, опаляющий русские города, достигает Небес и касается Той, Которая простерла Свой покров над нашей землей… Действительно ли именно так понимал свою икону сам иконописец – не знаю. Но глубоко верно то, что в христианстве есть убежденность в том, что боль людей становится Божией болью, что страдание земли как бы опаляет Небеса. Вот этого ощущения – что Бог сопереживает человеческим страданиям – нет в исламе…

А теперь подойдем с нашим вопросом к религии Древнего Израиля.

Тексты Ветхого Завета говорят нам прямо: «Бог есть любовь». Да, Бог явил Свою любовь делами. Он свободно, не понуждаемый никем и ничем, создал мир и человека, Он по Своей любви даровал нам Пророков и Закон. И еще Он принес людям величайший дар – свободу [14].

Как общается Бог с людьми? При всей Его надмирности Он не просто дает Закон. Он требует от людей выполнять заповеди Его. Читая Ветхий Завет, можно легко убедиться: Бог обеспокоен жизнью людей. Как же должны были вести себя люди, и как близко должен быть к ним Творец – если однажды Библии приходится свидетельствовать: И раскаялся Господь, что создал человека на земле, и восскорбел в сердце Своем (Быт. 6, 6).

  1. Лосский В.Н. Господство и Царство (эсхатологический этюд) // Богословские труды. М., 1972. Сб. 8. С. 214. ^
  2. Блаватская Е.П. Тайная Доктрина. Рига, 1937. Т. 2. С. 201. ^
  3. Зеньковский В.В. Основы христианской философии. М., 1992. С. 148. ^
  4. Лосев А.Ф. Философия. Мифология. Культура. М., 1991. С. 130. ^
  5. Цит. по: Лосский Н.О. Ценности и бытие. Париж, 1931. С. 131. ^
  6. Лысенко В.Г. Будда как личность, или Личность в буддизме // Бог – человек – общество в традиционных культурах Востока. М., 1993. С. 131 и 124–125. ^
  7. «От смерти к смерти идет тот, кто видит что-либо подобное различию» (Брихадараньяка упанишада. 4, 4, 19). ^
  8. Конзе Э. Буддийская медитация: благочестивые упражнения, внимательность, транс, мудрость. М., 1993. С. 42. ^
  9. Дэви-Неел А. Посвящение и посвященные в Тибете. СПб., 1994. С. 159. ^
  10. См.: Дэви-Неел А. Посвящение и посвященные в Тибете. С. 135. Ср.: «Так, о Субхути, бодхисаттва, великое существо, ведет неизмеримые и неисчислимые существа к освобождению. И все же нет никого, кто освобождается, и того, через кого он ведется к освобождению» (Аштасахасрика-праджняпарамита. 1). ^
  11. Дэви-Неел А. Посвящение и посвященные в Тибете. С. 138–139. ^
  12. См.: Священный Коран. Смысловой перевод 28-й, 29-й и 30-й частей с комментариями Абдуррахмана Саади. М., 1999. С. 320. ^
  13. К сожалению, именно это нецерковное идеологическое толкование православного Креста с полумесяцем получило широкое распространение и стало вызывать понятную обиду у мусульман.

    Вот одно из таких свидетельств: «Президент Татарстана М. Шаймиев ocyдил как опасное для межнациональных и межконфессиональных отношений заявление, сделанное председателем Татарского общественного центра (ТОЦ) Зайнуллиным. Лидер TОЦ ультимативно потребовал снять с казанских церквей так называемые якорные кpecты, усмотрев в них попрание мусульманского полумесяца (полумесяц издревле помещается в основание этих крестов)» (Известия. 1998. 23 декабря). Это действительно якорь, знак надежды. И такие кресты были еще в древнеримских катакомбах, за много столетий до возникновения ислама. ^

  14. Далеко не все богословско-философские школы ислама считают человека свободным, утверждая, что Бог является непосредственной причиной всех событий. Например, Аль-Газали в трактате «Воскрешение наук о вере» соотношение мира и Бога рисует так: «Солнце, Луна и звезды, дождь, облака и Земля, все животные и неодушевленные предметы подчинены другой силе,подобно перу в руке писца. Нельзя верить, что подписавшийся правитель и есть создатель подписи. Истина в том, что настоящий создатель ее – Всевышний. Как сказано Им, Всемогущим, “и не ты бросил, когда бросил, но Аллах бросил”» (цит. по: Степанянц М.Т. Философские традиции Индии, Китая и мира ислама // История философии: Запад – Россия – Восток. М., 1995. Кн. 1. С. 413). Человек – место приложения силы Аллаха: «Как вы веруете в Аллаха? Вы были мертвыми, и Он оживил вас, потом Он умертвит вас, потом оживит, потом к Нему будете возвращены» (Коран. 2, 26). Ветхозаветное же утверждение вполне определенно: Бог от начала сотворил человека и оставил его в руке произволения его (Сир. 15, 14). ^

Часть 4

И все же Ветхий Завет еще не знает Бога, ставшего человеком [1].

Где же в мире религий есть представление о том, что любовь Бога к человеку может быть столь сильной, что Он, Творец, снисходит к людям? Есть много мифов о воплощении богов в мире людей. Но это всегда воплощения неких «вторичных» богов, это повествования о том, как один из многих небожителей решился прийти к людям, в то время как божество, почитаемое в данной религиозной системе как источник всякой жизни, так и не перешло за порог собственного всеблаженства. Ни Прометей, умирающий ради людей, ни Гор, чья жертва была столь ценима египтянами, не воплощают в себе Абсолютное божество. Один (Вотан, Водан), распявший сам себя на мировом древе Иггдрасиль [2], тоже не Абсолют. Один проводит себя через мучения ради приобретения недостающего ему знания рун и заклинаний [3]. Перед нами жертва себе и ради себя. Добровольное погружение себя в боль – это одно из традиционных средств шаманской инициации [4]. И раз Один нуждается в таком опыте для приобретения недостающего ему знания, – значит, он не может восприниматься как Изначальная Полнота.

В народных религиях (язычество=народность) страдают герои и полубоги. Но подлинно Высший не делает себя доступным человеческой боли. Где же мы можем найти представление о Том, Единственном, Который вошел в мир людей?

Эта идея есть в кришнаизме, где Кришна понимается как Личный и Единый Бог-Творец. «Бхагавадгиту» нередко называют «индийским евангелием». Эта книга [5] действительно проповедует великую идею: к Богу надо подходить с любовью. Не технология медитаций и не жертвоприношения животных приближают человека к Богу, а любящее сердце. Эта идея не была чем-то новым в сравнении с проповедью более древних ветхозаветных израильских Пророков. Но для Индии она была вполне революционна.

«Бхагавадгита» повествует о том, что «Верховный Господь» Кришна не просто создал мир и не просто дал откровение. Он лично, непосредственно, принес его людям. Он стал человеком. И даже не царем – а слугой, возничим.

И однако, при знакомстве с этой книгой возникают вопросы. Во-первых: стал ли Кришна человеком вполне и навсегда? Нет, лишь на время урока он казался человеком. Его подлинные облики совсем не-человечны [6], и он пользуется человеческим обликом лишь как прикрытием, которое позволяет ему ближе подойти к людям.

И человеческая плоть, равно как и человеческая душа, не взяты им в Вечность. Ему не было трудно быть человеком, и сам он не испытал ни человече-ской боли, ни человеческой смерти…

Он заповедует людям любить его. Но любит ли он сам людей – остается не вполне ясным; в «Бхагавадгите» нет ни одной строки о любви к людям.

Сюжет «Бхагавадгиты» строится вокруг юного воина Арджуны, который должен силой отстоять свое право на наследство, отнятое у него недобросовестными родственниками. С помощью Кришны Арджуна собирает огромную армию. Но перед самой битвой, выйдя на поле предстоящего боя, Арджуна всматривается в ряды своих врагов и вдруг осознает – с кем же ему предстоит сражаться; и тогда он по-человечески потрясенно говорит: «При виде моих родных, пришедших для битвы, Кришна, подкашиваются мои ноги, во рту пересохло. Дрожит мое тело, волосы дыбом встали. Стоять я не в силах, мутится мой разум. Не нахожу я блага в убийстве моих родных, в сраженье. Те, кого ради желанны царство, услады, счастье, в эту битву вмешались, жизнь покидая: наставники, деды, отцы, сыны, внуки, шурины, тести, дяди – все наши родные. Их убивать не желаю. После убийства что за радость нам будет? Ведь погубив свой род, как можем счастливыми быть? Горе, увы, тяжкий грех мы совершить замышляем: ради желания царских услад погубить своих кровных.

Так молвив, в боренье Арджуна поник на дно колесницы, выронив лук и стрелы; его ум потрясен был горем» (Бхагавадгита. 1, 29–47).

Человек испытывает боль и сострадание. А божественный Кришна? В эту минуту он находит для человека такие слова: «Покинув ничтожную слабость сердца, восстань, подвижник! Ты сожалеешь о тех, кому сожаленья не надо: познавшие не скорбят ни о живых, ни об ушедших. Эти тела преходящи, именуется вечным носитель тела. Итак, сражайся, Бхарата! Рожденный неизбежно умрет, умерший неизбежно родится; о неотвратимом ты сокрушаться не должен» (Там же. 1, 3, 18, 26). Все это Кришна говорит «как бы с улыбкой» (Там же. 2, 10). «И без тебя погибнут все воины, стоящие друг против друга. Поэтому – воспрянь, победи врагов, достигни славы, насладись цветущим царством, ибо Я раньше их поразил, ты будь лишь орудием, как воин, стоящий слева. Всех богатырей, убитых мною в сраженье, рази не колеблясь» (Там же. 11, 32–34).

Не буду вступать в спор с философией, которая стоит за этими словами. Скажу лишь, что такая улыбка невозможна на лике Того, Кто плакал на пути к гробнице Своего друга Лазаря (см.: Ин. 11, 35). Такой совет невозможен в устах Того, Кто сказал о каждом человеке: Так как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших, то сделали Мне (Мф. 25, 40).

И в божестве, которое благословляет на массовые убийства ради исполнения «кармически» сословного долга, нельзя признать Бога любви [7]…

Итак, высшая богословская формула гласит: «Бог есть любовь».

Мы уже много говорим о любви, но еще не дали ее определения. Что ж, самую глубокую формулу любви можно почерпнуть из Евангелия: Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих(Ин. 15, 13). Подлинная любовь стремится отождествить себя с любимым человеком. Здесь поистине двое в одну плоть да будут (см.: Быт. 2, 24) [8]. В любви нервная периферия любящего расширяется и вбирает в себя боли и радости любимого человека. И потому путь любви – это вынесение своего жизненного центра из себя в другого. Это – дарение, отдача, жертва.

Такой любви к людям не открывает ни один богословский образ во внеевангельском мире. И мы спрашиваем Бога Евангелия: «Как Ты любишь людей?» И Он отвечает: «До Моей смерти…» Его любовь не только создала мир. Его любовь не только подарила людям свободу. Его любовь не только дала нам Закон. Его любовь не только даровала нам Пророков и мудрость. Его любовь не только приняла человеческий лик. Он не казался – Он стал человеком. «Всю тебя, земля родная, В рабском виде Царь Небесный Исходил, благословляя» (Федор Тютчев). И Его любовь к нам пошла до конца, до предельной точки, до полной отдачи Себя, до полного отказа от Себя, до Жертвы и смерти. «Как будто вышел человек, И вынес, и открыл ковчег, И все до нитки роздал» (Борис Пастернак)…

Любить означает вобрать в себя беды и радости любимого как свои. И последнее, пожалуй, сложнее первого. «Плакать с плачущими нетрудно, а радоваться с радующимися (ср.: Рим. 12, 15) не очень легко: мы легче сострадаем находящимся в несчастье, нежели сорадуемся благоденствующим. Зависть и недоброжелательство не дозволяют не очень любомудрому сорадоваться благоденствующим. Поэтому будем стараться сорадоваться благоденствующим, чтобы очистить свою душу от зависти» [9].

Любовь сорадующаяся выше любви сострадающей и реже ее. Если я узнал, что у нашей сотрудницы (которую весь наш дружный коллектив по праву – как нам кажется – терпеть не может) погиб сын, то даже я смогу испытывать к ней чувство сострадания. И наличие этого сочувствия никак не будет свидетельством того, что я достиг нравственных высот. Труднее было бы разделить ее радость, а не ее скорбь. Например, если однажды я узнаю, что Фонд Сороса [10] выделил нашей сотруднице десять тысяч долларов на издание ее никому не нужной книжки – смогу ли я ликовать вместе с нею? О нет, скорее уж, в то время как она будет от счастья по потолку бегать, я будут плестись зеленым, как ее доллары…

Сорадование редко. А Христос сорадовался с людьми. И первое Свое чудо Он сотворил в атмосфере радости. Не на кладбище произошло первое чудо Спасителя, но на брачном пиру в Кане Галилейской… И самую главную радость Бог разделяет с людьми: На небесах более радости будет об одном грешнике кающемся, нежели о девяноста девяти праведниках, не имеющих нужды в покаянии (Лк. 15, 7).

Этот Бог есть любовь; Он не просто любит, Он есть любовь. Он не просто имеет любовь, не просто проявляется в любви: Он есть любовь.

Что ж, мы начали свой разговор с сомнения в том, что религии можно сравнивать между собой. Но стоило нам разговор о религиозных верованиях перенести в ясную сферу разума, рациональных аргументов, формулировок и сопоставлений, как выяснилось, что религии сравнивать можно и что при этом сравнении различия между религиями можно выражать в оценочной форме.

Именно обращение к тому чувству человека, тому стремлению человеческого сердца, которое является наиболее таинственным и наименее рациональным, – чувству любви – помогло нам найти способ вполне рационального сопоставления религий между собой. И когда я говорю, что христианство – не просто одна из религий, но что это – высшая религия, «абсолютная религия» (скажем так вслед за Гегелем), единственная религия, предлагающая действительный образ Бога, то я так говорю не потому, что к столь высокой оценке меня понуждает моя собственная принадлежность к христианству. Этот вывод меня понуждает сделать обычная человеческая логика. И обычная человечность. И обычное свободомыслие.

Да, чтобы замечать и понимать очевидное, сегодняшнему человеку надо проявить недюжинную способность к свободному, независимому мышлению. Мода, идеологии и газеты уже многие годы внушают нам идею «равенства религий» [11]. Их излюбленный «религиоведческий» тезис ироничный Честертон резюмировал так: «Христианство и буддизм очень похожи друг на друга; особенно буддизм» [12]. Но если к религиям относиться неидеологично, если не усматривать в них прежде всего идейный фундамент некоего тотально-общепланетарного «нового мирового порядка», если не превращать их в политических заложников человеческих утопий, то обычное чувство реализма внятно поясняет: религии различны. Религии бывают более глубокими и более плоскими. И при всем многообразии человеческих религий только христианство узнало и возвестило о том, что же означает величайшее религиозное открытие. Открытие того, что Бог есть любовь.

Слово Бог означает здесь – «Дух всюду Сущий и Единый, Кому нет места и причины, Кого никто постичь не мог, Кто всё Собою наполняет, Объемлет, зиждет, сохраняет, Кого мы называем: Бог!» (Гаврила Державин). Если кто-то из читателей предпочитает язык философии языку поэзии – в переводе это означает следующее: «Философский теизм означает философскую концептуализацию существования и природы Бога как абсолютной, трансцендентной по отношению к миру духовно-личностной действительности, выступающей как безусловный источник всего небожественного сущего и сохраняющей действенное присутствие в мире». [13]

Любовь же означает… Впрочем, воздержимся от полной «расшифровки» этого таинственного слова. Просто осознаем, что выбор между язычеством и христианством – это выбор между автоматизмом «кармического закона» и тем видением отношения Бога и мира, о котором так сказал Б. Пастернак: «Мирами правит жалость. Любовью внушена Вселенной небывалость И жизни новизна».

  1. Подробнее о религии Древнего Израиля см. главу «Жесток ли Ветхий Завет?» (Наст. изд. С. 147–181). ^
  2. «Знаю, висел я в ветвях на ветру девять долгих ночей, пронзенный копьем, посвященный Одину, в жертву себе же, на дереве том, чьи корни сокрыты в недрах неведомых» (Старшая Эдда. Речи Высокого. 138). ^
  3. «Никто не питал, никто не поил меня, взирал я на землю, поднял я руны, стеная, их поднял – и с древа рухнул… Девять песен узнал я… Стал созревать я и знанья множить» (Там же. 139–141). ^
  4. «Добровольное ритуальное мученичество имеет целью вы-звать у себя экстатическое состояние, т.е. является формой камлания» (Стеблин-Каменский М.И. Старшая Эдда // Беовульф. Старшая Эдда. Песнь о Нибелунгах. М., 1975. С. 671). ^
  5. «Идейное ядро учения Гиты было создано и зафиксировано в виде текста в III–II вв. до н.э. В этой первоначальной форме текст памятника не сохранился, и о его составе мы можем строить лишь более или менее правдоподобные догадки. В течение последующей тысячи с лишним лет – до IX в. н.э., времени окончательной фиксации текста поэмы, – Гита продолжала расти за счет вставок, объем и характер которых оценить практически невозможно» (Семенцов В.С. Бхагавадгита в традиции и в современной научной критике. С. 15). См. также: Семенцов В.С. К постановке вопроса о возрасте Бхагавадгиты // Классическая литература Востока. М., 1972; перепеч. в изд.: Бхагавадгита/ Пер. с санскрита, исслед. и примеч. В.С. Семенцова. М., 1999. С. 243–255. ^
  6. «Твой великий образ со многими очами, устами, о долгорукий, со многими руками, бедрами, ступнями, со многими туловищами, со многими торчащими клыками узрев, миры трепещут, я – также… Все сыновья Дхритараштры спешат вступить в твои ужасные, с торчащими клыками зевы; вижу: иные повисли между зубов, с размозженными головами. Как мотыльки, в блестящее пламя попав, гибелью завершают стремленье, так на гибель вступают миры в твои зевы, завершая стремленье. Ты, облизывая со всех сторон миры, их поглощаешь пламенными устами; наполнив сияньем весь мир, твой страшный жар его раскаляет, о Вишну! Поведай, кто ты, ужаснообразный, смилуйся, владыка богов; постичь не могу Твоих проявлений» (Бхагавадгита. 11, 23–31). Ответ же: «Я, Время, продвигаясь, миры разрушаю, для их погибели здесь возрастая» (Бхагавадгита. 11, 32).

    Впрочем, следует помнить, что перед нами не столько описание божества, сколько конкретный рецепт по разрушению обыденного состояния сознания адепта с тем, чтобы, обнажив его от всех привычных стереотипов, ожиданий и образов, поставить его по ту сторону всех различий, что, в понимании индийской философии, и есть погружение в абсолютное… В. Семенцов полагает (в отличие от современных кришнаитов), что в «Бхагавадгите» представление о Кришне как о «Благом Боге», личном Бхагаване предлагается лишь в качестве более легкого и начального пути духовного восхожения, в то время как более продвинутые адепты должны все равно подойти к традиционно пантеистической идее упанишад о безличностном Брахмане (см.: Семенцов В.С. Бхагавадгита в традиции и в современной научной критике. С. 105). Таким образом, Гита оказывается йогой «для «дилетантов» в виде простых домохозяев… не имевших возможности посвятить духовной тренировке все свое время (Там же. С. 102 и 105). Пантеизм «зачеркивает весь мир объективных вещей и хочет укрепиться в абсолютном «знании». Однако живой человек, еще не вполне отрешившийся от последних остатков своей человечности, с трудом переносит температуру абсолютного совершенства: ему холодно и хочется чего-нибудь потеплее. Душа отогревается образами, и прежде всего образом доброго, милостивого божества, которое помогает и спасает. Поэтому Шанкара, комментируя Гиту, допускает Бхагавана» (Там же. С. 111). ^

  7. «Убийство в бою во имя религиозных принципов и убиение животных на жертвенном огне не считаются актами насилия, ибо совершаются во имя религиозных принципов и являются благом для всех. Принесенное в жертву животное сразу же получает жизнь в теле человека, не проходя медленной эволюции от одной формы жизни к другой. Кшатрии же, убитые в бою, как и брахманы, совершающие жертвоприношения, попадают на райские планеты» – так толковал «Бхагавадгиту» основатель современного кришнаизма «Его Божественная милость» Шрила Прабхупада (Шрила Прабхупада. Бхагавадгита как она есть. Гл. 2: Обзор Бхагавадгиты. Текст 39). ^
  8. Надо заметить, что в ветхозаветном языке слово «плоть» не имеет привкуса противопоставленности душе, как в языке патристики, оно означает просто «живое существо». ^
  9. Свт. Иоанн Златоуст. Творения. СПб., 1896. Т. 2. Кн. 2. С. 664. См. также: Он же. Творения. Т. 9. Кн. 2. С. 767–768. ^
  10. Странно, но по-гречески "сорос" – это «погребальная урна»… ^
  11. Рекламная заметка о «Богородичном центре» в популярной питерской газете завершается словами: «Любое начинание, в том числе и в духовной сфере, нуждается в поддержке и в помощи» (Лаврова Н. «Матерь Божия, к стопам Твоим припадаем» // Смена. 1992. 12 августа). Это – о псевдоправославной (на деле – оккультной) секте, призывающей проклясть матерей: «Писание открывает страшнейшую греховную суть зачатия. Мать передает грехи… Опомнимся, очнемся! Близка гибель, катастрофы, землетрясения. А мы славим тех самых нечестивых матерей, которых ныне нужно призвать к покаянию» (Еп. Иоанн (Береславский). Исповедь раненого сердца. М., 1991. С. 145). «В подсознании <матери> вынашивается одна мечта: выставить гениталии сына на вселенскую витрину, напоказ всему миру, а потом оторвать» (Еп. Иоанн (Береславский). Исповедь поколения. М., 1991. С. 16). ^
  12. Честертон Г.К. Вечный человек. М., 1991. С. 452. ^
  13. Кимелев Ю.А. Философский теизм: Типология современных форм. М., 1993. С. 5. ^

Устарел ли Новый Завет?

И все же Ветхий Завет еще не знает Бога, ставшего человеком [1].

Где же в мире религий есть представление о том, что любовь Бога к человеку может быть столь сильной, что Он, Творец, снисходит к людям? Есть много мифов о воплощении богов в мире людей. Но это всегда воплощения неких «вторичных» богов, это повествования о том, как один из многих небожителей решился прийти к людям, в то время как божество, почитаемое в данной религиозной системе как источник всякой жизни, так и не перешло за порог собственного всеблаженства. Ни Прометей, умирающий ради людей, ни Гор, чья жертва была столь ценима египтянами, не воплощают в себе Абсолютное божество. Один (Вотан, Водан), распявший сам себя на мировом древе Иггдрасиль [2], тоже не Абсолют. Один проводит себя через мучения ради приобретения недостающего ему знания рун и заклинаний [3]. Перед нами жертва себе и ради себя. Добровольное погружение себя в боль – это одно из традиционных средств шаманской инициации [4]. И раз Один нуждается в таком опыте для приобретения недостающего ему знания, – значит, он не может восприниматься как Изначальная Полнота.

В народных религиях (язычество=народность) страдают герои и полубоги. Но подлинно Высший не делает себя доступным человеческой боли. Где же мы можем найти представление о Том, Единственном, Который вошел в мир людей?

Эта идея есть в кришнаизме, где Кришна понимается как Личный и Единый Бог-Творец. «Бхагавадгиту» нередко называют «индийским евангелием». Эта книга [5] действительно проповедует великую идею: к Богу надо подходить с любовью. Не технология медитаций и не жертвоприношения животных приближают человека к Богу, а любящее сердце. Эта идея не была чем-то новым в сравнении с проповедью более древних ветхозаветных израильских Пророков. Но для Индии она была вполне революционна.

«Бхагавадгита» повествует о том, что «Верховный Господь» Кришна не просто создал мир и не просто дал откровение. Он лично, непосредственно, принес его людям. Он стал человеком. И даже не царем – а слугой, возничим.

И однако, при знакомстве с этой книгой возникают вопросы. Во-первых: стал ли Кришна человеком вполне и навсегда? Нет, лишь на время урока он казался человеком. Его подлинные облики совсем не-человечны [6], и он пользуется человеческим обликом лишь как прикрытием, которое позволяет ему ближе подойти к людям.

И человеческая плоть, равно как и человеческая душа, не взяты им в Вечность. Ему не было трудно быть человеком, и сам он не испытал ни человече-ской боли, ни человеческой смерти…

Он заповедует людям любить его. Но любит ли он сам людей – остается не вполне ясным; в «Бхагавадгите» нет ни одной строки о любви к людям.

Сюжет «Бхагавадгиты» строится вокруг юного воина Арджуны, который должен силой отстоять свое право на наследство, отнятое у него недобросовестными родственниками. С помощью Кришны Арджуна собирает огромную армию. Но перед самой битвой, выйдя на поле предстоящего боя, Арджуна всматривается в ряды своих врагов и вдруг осознает – с кем же ему предстоит сражаться; и тогда он по-человечески потрясенно говорит: «При виде моих родных, пришедших для битвы, Кришна, подкашиваются мои ноги, во рту пересохло. Дрожит мое тело, волосы дыбом встали. Стоять я не в силах, мутится мой разум. Не нахожу я блага в убийстве моих родных, в сраженье. Те, кого ради желанны царство, услады, счастье, в эту битву вмешались, жизнь покидая: наставники, деды, отцы, сыны, внуки, шурины, тести, дяди – все наши родные. Их убивать не желаю. После убийства что за радость нам будет? Ведь погубив свой род, как можем счастливыми быть? Горе, увы, тяжкий грех мы совершить замышляем: ради желания царских услад погубить своих кровных.

Так молвив, в боренье Арджуна поник на дно колесницы, выронив лук и стрелы; его ум потрясен был горем» (Бхагавадгита. 1, 29–47).

Человек испытывает боль и сострадание. А божественный Кришна? В эту минуту он находит для человека такие слова: «Покинув ничтожную слабость сердца, восстань, подвижник! Ты сожалеешь о тех, кому сожаленья не надо: познавшие не скорбят ни о живых, ни об ушедших. Эти тела преходящи, именуется вечным носитель тела. Итак, сражайся, Бхарата! Рожденный неизбежно умрет, умерший неизбежно родится; о неотвратимом ты сокрушаться не должен» (Там же. 1, 3, 18, 26). Все это Кришна говорит «как бы с улыбкой» (Там же. 2, 10). «И без тебя погибнут все воины, стоящие друг против друга. Поэтому – воспрянь, победи врагов, достигни славы, насладись цветущим царством, ибо Я раньше их поразил, ты будь лишь орудием, как воин, стоящий слева. Всех богатырей, убитых мною в сраженье, рази не колеблясь» (Там же. 11, 32–34).

Не буду вступать в спор с философией, которая стоит за этими словами. Скажу лишь, что такая улыбка невозможна на лике Того, Кто плакал на пути к гробнице Своего друга Лазаря (см.: Ин. 11, 35). Такой совет невозможен в устах Того, Кто сказал о каждом человеке: Так как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших, то сделали Мне (Мф. 25, 40).

И в божестве, которое благословляет на массовые убийства ради исполнения «кармически» сословного долга, нельзя признать Бога любви [7]…

Итак, высшая богословская формула гласит: «Бог есть любовь».

Мы уже много говорим о любви, но еще не дали ее определения. Что ж, самую глубокую формулу любви можно почерпнуть из Евангелия: Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих(Ин. 15, 13). Подлинная любовь стремится отождествить себя с любимым человеком. Здесь поистине двое в одну плоть да будут (см.: Быт. 2, 24) [8]. В любви нервная периферия любящего расширяется и вбирает в себя боли и радости любимого человека. И потому путь любви – это вынесение своего жизненного центра из себя в другого. Это – дарение, отдача, жертва.

Такой любви к людям не открывает ни один богословский образ во внеевангельском мире. И мы спрашиваем Бога Евангелия: «Как Ты любишь людей?» И Он отвечает: «До Моей смерти…» Его любовь не только создала мир. Его любовь не только подарила людям свободу. Его любовь не только дала нам Закон. Его любовь не только даровала нам Пророков и мудрость. Его любовь не только приняла человеческий лик. Он не казался – Он стал человеком. «Всю тебя, земля родная, В рабском виде Царь Небесный Исходил, благословляя» (Федор Тютчев). И Его любовь к нам пошла до конца, до предельной точки, до полной отдачи Себя, до полного отказа от Себя, до Жертвы и смерти. «Как будто вышел человек, И вынес, и открыл ковчег, И все до нитки роздал» (Борис Пастернак)…

Любить означает вобрать в себя беды и радости любимого как свои. И последнее, пожалуй, сложнее первого. «Плакать с плачущими нетрудно, а радоваться с радующимися (ср.: Рим. 12, 15) не очень легко: мы легче сострадаем находящимся в несчастье, нежели сорадуемся благоденствующим. Зависть и недоброжелательство не дозволяют не очень любомудрому сорадоваться благоденствующим. Поэтому будем стараться сорадоваться благоденствующим, чтобы очистить свою душу от зависти» [9].

Любовь сорадующаяся выше любви сострадающей и реже ее. Если я узнал, что у нашей сотрудницы (которую весь наш дружный коллектив по праву – как нам кажется – терпеть не может) погиб сын, то даже я смогу испытывать к ней чувство сострадания. И наличие этого сочувствия никак не будет свидетельством того, что я достиг нравственных высот. Труднее было бы разделить ее радость, а не ее скорбь. Например, если однажды я узнаю, что Фонд Сороса [10] выделил нашей сотруднице десять тысяч долларов на издание ее никому не нужной книжки – смогу ли я ликовать вместе с нею? О нет, скорее уж, в то время как она будет от счастья по потолку бегать, я будут плестись зеленым, как ее доллары…

Сорадование редко. А Христос сорадовался с людьми. И первое Свое чудо Он сотворил в атмосфере радости. Не на кладбище произошло первое чудо Спасителя, но на брачном пиру в Кане Галилейской… И самую главную радость Бог разделяет с людьми: На небесах более радости будет об одном грешнике кающемся, нежели о девяноста девяти праведниках, не имеющих нужды в покаянии (Лк. 15, 7).

Этот Бог есть любовь; Он не просто любит, Он есть любовь. Он не просто имеет любовь, не просто проявляется в любви: Он есть любовь.

Что ж, мы начали свой разговор с сомнения в том, что религии можно сравнивать между собой. Но стоило нам разговор о религиозных верованиях перенести в ясную сферу разума, рациональных аргументов, формулировок и сопоставлений, как выяснилось, что религии сравнивать можно и что при этом сравнении различия между религиями можно выражать в оценочной форме.

Именно обращение к тому чувству человека, тому стремлению человеческого сердца, которое является наиболее таинственным и наименее рациональным, – чувству любви – помогло нам найти способ вполне рационального сопоставления религий между собой. И когда я говорю, что христианство – не просто одна из религий, но что это – высшая религия, «абсолютная религия» (скажем так вслед за Гегелем), единственная религия, предлагающая действительный образ Бога, то я так говорю не потому, что к столь высокой оценке меня понуждает моя собственная принадлежность к христианству. Этот вывод меня понуждает сделать обычная человеческая логика. И обычная человечность. И обычное свободомыслие.

Да, чтобы замечать и понимать очевидное, сегодняшнему человеку надо проявить недюжинную способность к свободному, независимому мышлению. Мода, идеологии и газеты уже многие годы внушают нам идею «равенства религий» [11]. Их излюбленный «религиоведческий» тезис ироничный Честертон резюмировал так: «Христианство и буддизм очень похожи друг на друга; особенно буддизм» [12]. Но если к религиям относиться неидеологично, если не усматривать в них прежде всего идейный фундамент некоего тотально-общепланетарного «нового мирового порядка», если не превращать их в политических заложников человеческих утопий, то обычное чувство реализма внятно поясняет: религии различны. Религии бывают более глубокими и более плоскими. И при всем многообразии человеческих религий только христианство узнало и возвестило о том, что же означает величайшее религиозное открытие. Открытие того, что Бог есть любовь.

Слово Бог означает здесь – «Дух всюду Сущий и Единый, Кому нет места и причины, Кого никто постичь не мог, Кто всё Собою наполняет, Объемлет, зиждет, сохраняет, Кого мы называем: Бог!» (Гаврила Державин). Если кто-то из читателей предпочитает язык философии языку поэзии – в переводе это означает следующее: «Философский теизм означает философскую концептуализацию существования и природы Бога как абсолютной, трансцендентной по отношению к миру духовно-личностной действительности, выступающей как безусловный источник всего небожественного сущего и сохраняющей действенное присутствие в мире». [13]

Любовь же означает… Впрочем, воздержимся от полной «расшифровки» этого таинственного слова. Просто осознаем, что выбор между язычеством и христианством – это выбор между автоматизмом «кармического закона» и тем видением отношения Бога и мира, о котором так сказал Б. Пастернак: «Мирами правит жалость. Любовью внушена Вселенной небывалость И жизни новизна».

  1. Подробнее о религии Древнего Израиля см. главу «Жесток ли Ветхий Завет?» (Наст. изд. С. 147–181). ^
  2. «Знаю, висел я в ветвях на ветру девять долгих ночей, пронзенный копьем, посвященный Одину, в жертву себе же, на дереве том, чьи корни сокрыты в недрах неведомых» (Старшая Эдда. Речи Высокого. 138). ^
  3. «Никто не питал, никто не поил меня, взирал я на землю, поднял я руны, стеная, их поднял – и с древа рухнул… Девять песен узнал я… Стал созревать я и знанья множить» (Там же. 139–141). ^
  4. «Добровольное ритуальное мученичество имеет целью вы-звать у себя экстатическое состояние, т.е. является формой камлания» (Стеблин-Каменский М.И. Старшая Эдда // Беовульф. Старшая Эдда. Песнь о Нибелунгах. М., 1975. С. 671). ^
  5. «Идейное ядро учения Гиты было создано и зафиксировано в виде текста в III–II вв. до н.э. В этой первоначальной форме текст памятника не сохранился, и о его составе мы можем строить лишь более или менее правдоподобные догадки. В течение последующей тысячи с лишним лет – до IX в. н.э., времени окончательной фиксации текста поэмы, – Гита продолжала расти за счет вставок, объем и характер которых оценить практически невозможно» (Семенцов В.С. Бхагавадгита в традиции и в современной научной критике. С. 15). См. также: Семенцов В.С. К постановке вопроса о возрасте Бхагавадгиты // Классическая литература Востока. М., 1972; перепеч. в изд.: Бхагавадгита/ Пер. с санскрита, исслед. и примеч. В.С. Семенцова. М., 1999. С. 243–255. ^
  6. «Твой великий образ со многими очами, устами, о долгорукий, со многими руками, бедрами, ступнями, со многими туловищами, со многими торчащими клыками узрев, миры трепещут, я – также… Все сыновья Дхритараштры спешат вступить в твои ужасные, с торчащими клыками зевы; вижу: иные повисли между зубов, с размозженными головами. Как мотыльки, в блестящее пламя попав, гибелью завершают стремленье, так на гибель вступают миры в твои зевы, завершая стремленье. Ты, облизывая со всех сторон миры, их поглощаешь пламенными устами; наполнив сияньем весь мир, твой страшный жар его раскаляет, о Вишну! Поведай, кто ты, ужаснообразный, смилуйся, владыка богов; постичь не могу Твоих проявлений» (Бхагавадгита. 11, 23–31). Ответ же: «Я, Время, продвигаясь, миры разрушаю, для их погибели здесь возрастая» (Бхагавадгита. 11, 32).

    Впрочем, следует помнить, что перед нами не столько описание божества, сколько конкретный рецепт по разрушению обыденного состояния сознания адепта с тем, чтобы, обнажив его от всех привычных стереотипов, ожиданий и образов, поставить его по ту сторону всех различий, что, в понимании индийской философии, и есть погружение в абсолютное… В. Семенцов полагает (в отличие от современных кришнаитов), что в «Бхагавадгите» представление о Кришне как о «Благом Боге», личном Бхагаване предлагается лишь в качестве более легкого и начального пути духовного восхожения, в то время как более продвинутые адепты должны все равно подойти к традиционно пантеистической идее упанишад о безличностном Брахмане (см.: Семенцов В.С. Бхагавадгита в традиции и в современной научной критике. С. 105). Таким образом, Гита оказывается йогой «для «дилетантов» в виде простых домохозяев… не имевших возможности посвятить духовной тренировке все свое время (Там же. С. 102 и 105). Пантеизм «зачеркивает весь мир объективных вещей и хочет укрепиться в абсолютном «знании». Однако живой человек, еще не вполне отрешившийся от последних остатков своей человечности, с трудом переносит температуру абсолютного совершенства: ему холодно и хочется чего-нибудь потеплее. Душа отогревается образами, и прежде всего образом доброго, милостивого божества, которое помогает и спасает. Поэтому Шанкара, комментируя Гиту, допускает Бхагавана» (Там же. С. 111). ^

  7. «Убийство в бою во имя религиозных принципов и убиение животных на жертвенном огне не считаются актами насилия, ибо совершаются во имя религиозных принципов и являются благом для всех. Принесенное в жертву животное сразу же получает жизнь в теле человека, не проходя медленной эволюции от одной формы жизни к другой. Кшатрии же, убитые в бою, как и брахманы, совершающие жертвоприношения, попадают на райские планеты» – так толковал «Бхагавадгиту» основатель современного кришнаизма «Его Божественная милость» Шрила Прабхупада (Шрила Прабхупада. Бхагавадгита как она есть. Гл. 2: Обзор Бхагавадгиты. Текст 39). ^
  8. Надо заметить, что в ветхозаветном языке слово «плоть» не имеет привкуса противопоставленности душе, как в языке патристики, оно означает просто «живое существо». ^
  9. Свт. Иоанн Златоуст. Творения. СПб., 1896. Т. 2. Кн. 2. С. 664. См. также: Он же. Творения. Т. 9. Кн. 2. С. 767–768. ^
  10. Странно, но по-гречески "сорос" – это «погребальная урна»… ^
  11. Рекламная заметка о «Богородичном центре» в популярной питерской газете завершается словами: «Любое начинание, в том числе и в духовной сфере, нуждается в поддержке и в помощи» (Лаврова Н. «Матерь Божия, к стопам Твоим припадаем» // Смена. 1992. 12 августа). Это – о псевдоправославной (на деле – оккультной) секте, призывающей проклясть матерей: «Писание открывает страшнейшую греховную суть зачатия. Мать передает грехи… Опомнимся, очнемся! Близка гибель, катастрофы, землетрясения. А мы славим тех самых нечестивых матерей, которых ныне нужно призвать к покаянию» (Еп. Иоанн (Береславский). Исповедь раненого сердца. М., 1991. С. 145). «В подсознании <матери> вынашивается одна мечта: выставить гениталии сына на вселенскую витрину, напоказ всему миру, а потом оторвать» (Еп. Иоанн (Береславский). Исповедь поколения. М., 1991. С. 16). ^
  12. Честертон Г.К. Вечный человек. М., 1991. С. 452. ^
  13. Кимелев Ю.А. Философский теизм: Типология современных форм. М., 1993. С. 5. ^

Часть 1

Человек я в определенном смысле уникальный. Лично про меня написано в Евангелии. Там целая глава посвящена беседе Христа со мною. Так приятно было читать: «И сказал Сын Человеческий кандидату богословия…» Евангелие это, правда, было не от Матфея и не от Иоанна. Оно называлось «Последний Завет. Повествование от Вадима» (Ч. 5. Гл. 17).

«Христом» же называл себя Сергей Тороп, некогда служивший участковым милиционером в Минусинске, а после пребывания в психиатрической лечебнице ощутивший себя «Спасителем», господом Второго пришествия, творцом Третьего Завета. И имя он себе взял новое – Виссарион.

Наша беседа длилась четыре часа. Прежде всего меня интересовал вопрос: что же именно нового возвещает Виссарион, чем он считает необходимым дополнить Новый Завет? С этим вопросом я обращался к нему несколько раз. Его первые ответы меня не устраивали. Все то, что казалось новым бывшему милиционеру, не было новым для меня как для человека, который начал собирать библиотеку по истории религии в те годы, когда новый «Спаситель» еще нес патрульно-постовую службу… Проповедь любви и примирения? Это уже было у Пророков и в Евангелии. Враждебность Богов Ветхого и Нового Заветов? Это уже было у гностиков. Идея «кармы»? Это было в религиях Индии. Перевоплощение? И эта идея далеко не нова. О чем же столь насущном, столь разительно новом настало время возвестить людям? Ради чего понадобилось устраивать «Второе пришествие Христа»?

В конце концов Виссарион так сформулировал «научную новизну» своей проповеди: «Религии Востока учили, что перевоплощений бесконечное множество. Христиане вообще отрицают перевоплощения. Я же возвещаю, что неправы и те, и другие. Перевоплощения есть, но их всего семь. Каждой душе дается только семь попыток». В самом деле, христианство считает, что человек обретает вечность (ту или иную) по итогам одной своей жизни (Человекам положено однажды умереть, а потом суд – [Евр. 9, 27]). Восточные религии говорят о миллионах перевоплощений. Таким образом, традиционный христианский вариант слишком требователен и ответственен, а восточный – слишком утомителен. А вот семь попыток – это в самый раз… Для успеха на рынке – вполне достаточно. Впрочем, для претензий на невиданную новизну – маловато…

И конечно, Виссариона не слишком интересовал вопрос о том, можно ли вот так просто, механически, связать идеи «кармы» и перевоплощения с Библией. Ибо именно знанием Библии новый «мессия», как оказалось, не обладал.

Неудивительно – люди, которые убеждены в своей способности «обновить» и «дополнить» христианство, как правило, весьма плохо знают и христианство, и само Писание.

Так вот, во время нашего разговора с Виссарионом мы, естественно, обратились к библейским текстам. И оказалось: передо мной собеседник, беседу с которым нельзя строить так же, как строятся беседы, например, с протестантами. Я цитирую какой-либо библейский текст, несовместимый с воззрениями Виссариона, а он мне в ответ: «Ну ты же понимаешь, что Евангелия написаны обо мне. Однако именно этого я не говорил. Это Апостолы меня неправильно поняли. Я совсем иное имел в виду». Приводишь еще какое-либо библейское место, а в ответ неожиданно слышишь вопрос: «А у тебя есть грехи?» На такой вопрос я, конечно, мог ответить лишь одно: «Вот этого у меня больше, чем хотелось бы». Довольный моим признанием лжемессия поясняет: «Ну вот. А грешный человек не может чисто понимать слово Божие. У меня же нет грехов. И потому только я могу правильно понимать смысл Библии».

И так я оказался в ситуации, более чем обычной для священника. Это естественная, вполне рядовая составляющая работы священника: объяснять человеку, что у него все же есть грехи. Приходит человек на исповедь, не понимая ее смысла, не умея каяться, и заявляет: «А у меня нет грехов. Если кого и убивал – то только по делу». Или же убегает от труда покаяния другим путем: торопливым признанием во всех грехах сразу («Во всем грешна, батюшка» [1]). Или вместо своих грехов на исповеди начинает рассказывать о грехах других людей («Я, батюшка, на днях согрешила, бранное слово сказала. Но она сама виновата. Она…» – и на полчаса рассказ о действительных и мнимых грехах соседки).

Что же, вот и передо мной оказался человек глубоко верующий в собственную непогрешимость. И мне нужно было показать ему, что у него недостаточно оснований для того, чтобы считать себя самого совершенным человеком и тем более «Единородным Сыном Божиим». Конечно, его личные грешки меня не интересовали. Но дело в том, что на языке православного богословия грех – это не только нарушение заповеди, это еще и болезнь. Грех – это неполнота, ущербность. И вот эту неполноту жизни и мысли Виссариона надо было сделать очевидной. Самый простой и необидный путь для этого – выяснить пределы познаний лжемессии.

Сначала я заговорил с ним о буддизме. Движение Виссариона именует себя «Общиной единой веры». Основатель утверждает, что нашел путь к объединению всех религий, прежде всего – буддизма и христианства. Однако вскоре выяснилось, что о буддизме Виссарион не имеет просто никаких представлений. И это было настолько очевидным, что даже ему самому стало понятно, что не следует выставлять себя знатоком этой восточной традиции. Поэтому я спросил его: «Как же Вы собираетесь объединять то, чего не знаете? И как Вы можете считать себя «Мессией», «Словом Божиим», «Логосом», «Разумом Божиим», если Вы не знаете того, что известно любому образованному человеку?» Ответ Виссариона был весьма находчив: «Но ведь буддизм – это ложь. Мессия должен знать истину, но он не обязан знать ложь и грех». – «Значит, Вы, объединяя буддизм и христианство, объединяете ложь с истиной?» – «Нет. О единстве я говорю только для привлечения большего числа людей. На самом деле истина только в христианстве, только в Библии и во мне».

Тогда я перевел разговор на такие предметы, незнание которых никак нельзя назвать похвальным. Оказалось, что ни древнегреческого, ни древне-еврейского, ни латыни, ни современных европейских языков лжемессия тоже не знает. Для рядового человека в этом, естественно, нет никакого преступления [2]. Но тот, кто выдает себя за Христа, – как же он не потрудился выучить родной язык Истинного Спасителя? Неужели знание древнееврейского или древнегреческого языков – это тоже грех, который оскверняет «мессию»? Неужели Бог не знает человеческих языков и не понимает наших разноязычных молитв? Здесь в ответ уже последовало молчание.

Но кульминацией нашей беседы стал тот момент, когда Виссарион начал говорить о существовании множества богов. Услышав, что он проповедует обычный оккультный политеизм (Бог Ветхого Завета и Бог Нового Завета – это-де разные Боги), я попросил его вспомнить десять заповедей. Эффект превзошел все мои ожидания: оказалось, что «мессия», выдающий себя за автора Библии, просто не знает десятословия. Он начал мямлить что-то насчет не убий и не укради. Но первую заповедь он так и не смог назвать. Пришлось ему ее напомнить: Слушай, Израиль… Я Господь, Бог твой… да не будет у тебя других богов перед лицем Моим (Втор. 5, 1, 6–7). Эта заповедь сама по себе обличала многобожие Виссариона. Однако незнание того, что знает наизусть обычный ученик обычной воскресной школы, незнание десяти заповедей обличило претензии лжемессии еще больше и еще скандальнее… Поняв это, он отказался предоставить мне видео- и аудиозаписи нашей беседы, а вскоре они были вообще уничтожены…

В этом человеке, претендующем на то, чтобы стать автором «Третьего Завета», в наиболее яркой форме проявилось то, что заметно и в остальных религиозных «новаторах»: они берутся обновлять то, с чем сами знакомы весьма поверхностно. Иногда они просто не знают Библии и Православия [3]. Иногда – намеренно искажают и то и другое. Иногда же они – не по своей воле – пользуются антиправославными карикатурами (вложенными в их сознание атеистическим или сектантским воспитанием, прессой, модой и т.п.).

В последнем случае разговор с таким «реформатором» может напомнить знаменитую беседу, еще в XIX в. произошедшую между неким священником и неким атеистом. При случайном знакомстве невер с некоторым апломбом продекларировал свое «свободомыслие»: «А знаете, батюшка, Вы, может, будете поражены, но я не верю в Бога». – «Что ж, – спокойно ответил священник, – я тоже». И затем пояснил поверженному в недоумение собеседнику: «Видите ли, я тоже не верю в такого бога, в которого не верите Вы. Я не верю в бородатого старика с дурным характером, которого Вы себе представляете при слышании слова «Бог». Бог, Которому я служу и Которого проповедует моя Церковь, – другой. Это евангельский Бог любви. Вы просто не ознакомились всерьез с учением нашей Церкви и потому, не зная истинного образа Бога, отвергаете ложную карикатуру на Него. И в этом Вы правы».

Ошибка того атеиста была в том, что он вместо образа Бога любви, вместо образа Христа составил в своем сознании образ полицейского надсмотрщика. Ошибка тех людей, которые намерены «дополнить» Евангелие, состоит в том, что они вместо образа Бога любви тоже представили себе некоего самодельного идола, на этот раз назвав его «Великим Учителем». Если Христос всего лишь учитель и проповедник I в., то при всем уважении к Нему вполне естественно дополнить Его проповеди, исходя из опыта, накопленного человечеством за последующие двадцать столетий.

Знания могут расширяться. Но можно ли сказать, что за эти века мы научились любить сильнее, чем Христос? Если бы Христос рассказывал людям о Божией любви, можно было бы надеяться на появление других проповедников, которые могли бы о том же предмете говорить не менее талантливо, но при этом беря примеры для своих притч из современного быта. Но Христос не рассказывал о любви Бога так, как рассказывают о чем-то объективно-внеположном, внешнем, отличном от самого рассказчика. Он не говорил о Боге так, как мы говорим о другом человеке и об особенностях его характера. Он – явил эту любовь Божию. Он, Христос, Сын Божий и Истинный Бог, не рассказал о Себе, а дал Себя людям.

И значит, тому, кто дерзостно обещает «превзойти Христа», можно и нужно задать простой вопрос: а точно ли твоя любовь превзошла любовь Христову? Не твое красноречие интересует меня. Ты поясни: что не смогла исполнить Жертва Христова и как и какой именно «недостаток» этой Жертвы ты собираешься восполнить своими речами? Ты уверен, что Бог что-то утаил, что-то не даровал нам в Жертве Своего Сына и что теперь эту утаенную энергию Божией любви Бог дарует нам, воплотившись в тебя?

Хорошо, до Креста ты еще не дошел. Но даже в своей теории, в своем богословствовании – чем же ты превзошел опыт христианского постижения тайны Христовой любви?

Ты намерен обогатить христианское богословие опытом, накопленным иными традициями, и дать новое, а не «средневековое» религиозное мышление. Ты считаешь, что Завет, некогда названный Новым, уже «обветшал». Ты говоришь, что с Ветхим Заветом люди жили менее пятнадцати веков, а с Новым – уже двадцать. И задаешь вопрос, который кажется тебе риторическим: на пороге третьего тысячелетия не настало ли де время дать «Новое Евангелие», новую религию человечеству? Не естественно ли, мол, предположить, что настает эра «Третьего Завета»?

В самом деле, весь мир, некогда бывший христианским, бурлит, ежегодно выплескивая из котла своих религиозных поисков сотни новых сект и тысячи книг внезапно появившихся «учителей», «гуру», «контактеров», «чудотворцев», «пророков» и просто «живых богов». «Труд» (1995. 1 июля) сообщил, что «на территории России, как утверждают статистики, действует сегодня около 300 000 народных целителей, ясновидящих, магов и астрологов». Триста тысяч «святых» и «пророков»! Спустя всего пять лет после отмены в России государственного безбожия уже на каждых триста пятьдесят человек приходится один «богоизбранный» чудотворец! Это, впрочем, достаточно близко к стандартам современного «цивилизованного мира»: по утверждению американского сектолога Г. Дж. Берри, «в одном только Лос-Анджелесе около тысячи активных “контактеров”» [4]. И «информация», которая поступает ко всем этим людям «из глубин космоса», в принципе одинакова: пора отложить в сторону Евангелие и перейти к оккультизму, который и будет «Третьим Заветом».

Я же эту «космическую информацию» встречаю простым вопросом: а возможно ли что-то действительно новое в религиозной истории человечества после Нового Завета? Может ли в принципе возникнуть более высокое представление о Боге, чем то, которое изложено на страницах Евангелия? Можем ли мы представить себе религию, дающую более возвышенное понятие о Боге, нежели понятие христианское?

Если принять логику наших оппонентов, если решиться на некий воображаемый эксперимент, то это возможно. Возможно, чтобы на пороге третьего тысячелетия по Рождестве Христовом человечество было готово к принятию «Третьего Завета». Возможно, чтобы в разных религиях мира хранились кусочки единой мозаики; и, сложив их воедино, возможно получить наконец целостный образ Божества.

  1. Один мой знакомый священник спросил такую «грешницу»: «Говоришь, во всем грешна? А мотоциклы по ночам угоняла? Нет? Ну, значит, тогда кайся в том, что действительно совершала». ^
  2. Я сам отнюдь не полиглот, но в тот момент мне сильно помог о. Олег Стеняев, задавший Виссариону несколько вопросов на иврите. ^
  3. Например, вице-президент Международного театра Рерихов Л. Шапошникова путает Евангелие и апостольские Послания, цитируя последние так: «Евангелие, Послание к Галатам, 5, 13–15» (см.: Шапошникова Л. Новое планетарное мышление и Россия // Мир огненный. 1996. № 3 (11). С. 17)… Мы не переросли Евангелие, а выпали из колыбели Евангелия и, сильно ударившись головой, возомнили, что переросли Евангелие. ^
  4. Берри Г.Дж. Во что они верят. М., 1994. С. 158. ^

Часть 2

Однако очевидно: на этом пути «синтеза» и «эволюции» должно быть сохранено все лучшее, что было обретено и закреплено в прежних религиозных поисках человечества.

Наверно, не нужно доказывать, что во всем многообразии религиозных учений и практик человечества те народы, которые пришли к знанию о Едином Первоначале, сделали шаг к более высокому мировоззрению, чем те народы, которые остались при политеистическом мировосприятии (при многобожии). Всюду, где пробуждалась религиозная мысль, т.е. всюду, где религиозная жизнь не сводилась к обрядности, люди приходили к выводу о том, что все многообразие бытия имеет Единый Исток. И философия Древней Греции, равно как и мысль Древней Индии, считала, что Божество Едино. О том же горячо проповедовали Пророки Древнего Израиля: Бог – Один.

Значит, синтез всего лучшего, что было наработано в религиозной эволюции человечества, должен строиться на основе монизма, т.е. на предположении о Божественном Едином, с Которым, как со своей Первопричиной и с Основой, связано все сущее.

Но монистическое мировоззрение само бывает разным. Есть школы пантеистические и есть теистические. Первое направление считает, что Единое Начало безличностно, второе полагает, что Его можно представлять как Личность.

Отличие пантеистического богословия от персоналистического (личностного) ясно определил И. Кант: пантеистами он назвал тех, кто «принимает мировое целое единой всеобъемлющей субстанцией, не признавая за этим основанием рассудка» [1]. Безличный Абсолют пантеистов – это некая абсолютная субстанция, которая не знает себя, не контролирует себя, не обладает самосознанием и волей. Бог не есть Личность, а просто – Энергия, подобная гравитации, пронизывающей всю Вселенную. Эта Энергия не имеет ни свободы своих действий, ни их осознания, ни контроля над своими проявлениями. Во всем мире идет неосознаваемое многоликое воплощение Единой Энергии, которая проявляет себя и в добре, и в зле, и в созидании, и в разрушении; ее частные проявления умирают, но она всегда остается собой, никого не жалея и никого не любя. Таково пантеистическое Божество, проповедуемое, например, Джордано Бруно: «Божество не знает Себя и не может быть познано» [2]; «Богу нет никакого дела до нас». Е.П. Блаватская говорит о нем так: «Мы называем Абсолютное Сознание «бессознанием», ибо нам кажется, что это неизбежно должно быть так… Вечное Дыхание, не ведающее самое себя» [3]. «Неподвижно Бесконечный и абсолютно Безграничный не может ни желать, ни думать, ни действовать» [4].

Но есть понимание Бога как Личности. В таком богословии, характерном, например, для христианства и ислама, Бог бесконечен, вездесущ, не ограничен ни материей, ни временем, ни пространством. «Бога нет ни в облаке, ни в другом каком месте. Он вне пространства, не подлежит ограничениям времени, не объемлется свойствами вещей. Ни частичкой Своего Существа не содержится Он ни в чем материальном, ни обнимает оного через ограничение материи или через деление Себя. Какой храм вы можете построить для Меня, – говорит Господь (ср.: Ис. 66, 1) [5]. Но и в образе Вселенной Он не храм построил Себе, потому что Он безграничен» (Климент Александрийский. Строматы. II, 2). Но при этом Он знает Себя, владеет всеми Своими проявлениями и действиями, обладает самосознанием и каждое Его проявление в мире есть результат Его свободного решения.

Какой из этих двух образов бытия кажется более совершенным и достойным Бога?

Если мы мыслим Абсолют, мы должны Его мыслить как совокупность всех совершенств в предельной (точнее – беспредельной) степени. Относятся ли самосознание и самоконтроль к числу совершенств? Да. Следовательно, и при мышлении об Абсолюте необходимо быть уверенным, что Абсолют знает Сам Себя. Входит ли в число совершенств свобода? Очевидно, что из двух состояний бытия совершеннее то, которое может действовать свободно, исходя из самого себя, сознательно и с разумным целеполаганием. Следовательно, и при мышлении Абсолюта достойнее представить, что каждое Его действие происходит по Его свободной воле, а не по какой-либо неосознаваемой необходимости. Понимание Единого как свободной и разумной Личности более достойно, чем утверждение безликой Субстанции.

Если уж заниматься религиозной философией и создавать гипотезу о некоем «Совершенном Бытии», то более глубокой и последовательной будет та, которая отнесет самосознание и свободу к совершенствам и потому в Абсолюте увидит Личность. Непонятна и необязательна логика пантеистов, полагающих, будто при последовательном мышлении о таком Бытии нужно лишать Его способности самостоятельно мыслить, свободно и осознанно действовать, любить и творить.

По справедливому суждению Владимира Соловьева, «Божество не должно быть мыслимым безличным, безвольным, бессознательным и бесцельно действующим… Признавать Бога безличным, безвольным и т.д. невозможно потому, что это значило бы ставить его ниже человека. Не без основания считая известные предметы, как, например, мебель, камни мостовой, бревна, кучи песку, безвольными, безличными и бессознательными, мы тем самым утверждаем превосходство над ними личного, сознательного и по целям действующего существа человеческого, и никакие софизмы не могут изменить этого нашего аксиоматического суждения» [6].

Пантеисты говорят, что мыслить Бога как Личность – значит делать Его слишком антропоморфным, занижать Божество. Но ведь сами пантеисты считают, что Бог един со всем бытием. А если Божество вбирает в Себя все, что только есть сущего, то почему же Оно, неотличимо тождественное, согласно представлениям пантеистов, с любым камнем, деревом, кометой и т.д., не может быть похоже на человека? Если, по уверению пантеизма (все-божия), Божество едино со всем и является единственным субъектом всех мировых свойств и всех мировых процессов, – то почему бы не быть Ему и носителем высших человеческих свойств: сознания, разума, любви и гнева, целеполагания? Почему при мышлении об Абсолюте надо умножать на бесконечность свойства бессознательного мира, т.е. низшие свойства, а не возводить в бесконечную степень такие совершенства, как свобода, разум и любовь?

Пантеисты оскорбляются, слыша, что «Бог мыслит», – это, мол, унижает Бога, уравнивая Его с человеком. Но как же они не понимают, что, отказывая Богу в праве на мысль, они сами уравнивают Его с, например, тем же камнем? Если все же предолеть гипноз оккультизма и признать, что человек имеет свойства, возвышающие его над миром («По сравнению с человеком любое безличностное существо как бы спит: оно просто страдательно выдерживает свое существование. Только в человеческой личности мы находим пробудившееся существо, действительно владеющее собой, несмотря на свою зависимость от обстоятельств» [7]), тогда будет понятно и христианское возвещение о том, что Бог отличен от мира. Отличен, в частности, тем, что обладает всесознанием.

Когда христианское богословие утверждает, что Бог есть Личность, оно на деле совершает отрицающую, ограждающую, защищающую работу. Это – апофатическое, мистико-отрицающее богословие [8]. Это не заключение Непостижимого в человеческие формулы, а освобождение Его от них. Сказать, что Божество лишено личностности, самосознания, свободы, разума, любви, целеполагания, – значит предложить не только слишком заниженное, но и кощунственное представление об Абсолюте. Следовательно, пантеизм отрицается христианской мыслью по тем же основаниям, по которым отвергаются ею языческие представления о богах как о существах телесных, ограниченных, невсеведущих [9] и грешных. Утверждение Личности в Боге есть утверждение полноты Божественного бытия. Отрицание этой личностности означает не «расширение», но, напротив, обеднение наших представлений о Боге. В конце концов, если разумное бытие мы считаем выше бытия, разума лишенного, если свободное бытие мы полагаем более достойным, чем бытие, рабствующее необходимости, то как же Бога, т.е. Бытие, Которое мы считаем превосходящим нас самих, мы должны мыслить лишенным этих достоинств?

Пылинка, обладающая самосознанием, бесконечно достойнее громадной галактики, не сознающей себя и своего пути. Если философ признает превосходство сознания над бессознательным миром, – то он не может не согласиться с испанским философом-экзистенциалистом М. де Унамуно: «Но пусть кто-нибудь скажет мне, является ли то, что мы называем законом всемирного тяготения (или любой другой закон, или математический принцип), самобытной и независимой реальностью, такой, как Ангел, например, является ли подобный закон чем-то таким, что имеет сознание самого себя и других, одним словом, является ли он личностью?.. Но что такое объективированный разум без воли и без чувства? Для нас – все равно что ничто; в тысячу раз ужасней, чем ничто» [10]. Если «мыслящий тростник» (Блез Паскаль) ценнее, чем дубовый, но безмозглый лес, чем всегда справедливые и вечно бесчувственные законы арифметики и чем безличностные принципы космогенеза, – то человек, сознающий себя, оказывается неизмеримо выше и бессознательного «Божества» пантеистов. Итак, христианская критика пантеизма – это отрицание отрицаний. «Нельзя запрещать!» Нельзя «запрещать» Богу думать! Нельзя «запрещать» Богу быть Личностью!

Христиане согласны с позитивными утверждениями пантеизма: Божество – неограниченно и мир пронизан Божеством. Разница лишь в том, что пантеисты говорят, что Бог в Своей Сущностипроницает мир, а христиане – что Он проницает мирСвоими энергиями. Это было бы не более чем спором о словах, если бы пантеистический тезис не влек за собой некоторые весьма важные негативные последствия. Именно с этими последствиями христиане и не согласны. Мы не согласны с отрицанием в Боге личного разума, личной воли, а также надмирной свободы Бога.

Разница пантеизма и теизма резюмируется очень просто: можем ли мы «признавать моральное существо как первооснову творения» [11], или мы полагаем, что нравственные ценности и цели наличествуют только в сознании и деятельности человека, но они отсутствуют в жизни Божества.

Пантеист скажет: я, мол, отвергаю целеполагающую осознанность в действиях Абсолюта, потому что цель есть то, к чему надо стремиться в силу нехватки, отсутствия желаемого. Достижение цели обогащает того, кто стремится к ее достижению. Но Абсолют ничем нельзя обогатить, всю полноту бытия Он в Себе уже имеет, и потому Ему незачем действовать и Ему ни к чему целеполагание [12]. Так чего же может так недоставать Абсолюту? Что может желать присоединить к Своей полноте Божество?

Нас. Бог хочет не усвоить нас Себе, но подарить Себя нам. И Он дал нам свободу, чтобы этот Дар мы смогли принять свободно. Бог отпустил нас от Себя для того, чтобы мы вернулись. Не для Себя Бог нуждается в нас, а для нас. Он создал нас во времени с целью подарить нам Свою вечность. Пантеистическая цепочка рассуждения, отрицающая целеполагание в Боге, строится на чисто корыстном понимании цели: цель деятельности есть то, что нужно непосредственному субъекту деятельности. Но ведь можно желать блага другому, можно действовать ради другого. Это и называется любовью, и поскольку Бог есть любовь – то Он желает приращения блага не Себе (в Нем все благо заключено от века), а другим. Именно понимание Бога как любви позволяет увидеть в Нем Личность и целеполагающий Разум. И та нравственная ценность, которую несет миру Божество, – это желание блага другому.

Откуда «другой» рядом с беспредельным и всевмещающим Абсолютом? От свободного решения Самого Бога. Бог пожелал, чтобы было иное, чем Он, бытие, и для этого умалил Свое присутствие в этой сфере бытия, предоставив ей свободу. Ведь Бог всемогущ? Ну так Он и сотворил величайшее чудо: дал возможность в Себе существовать иному, причем наличие и даже бунтарство этого иного не дробит Его собственного Единства… Не переставая быть «всюду Сущим и Единым», Он благословил существовать другим волям, другим бытиям. Само существование мира, причем мира настолько свободного, что в нем не обнажено постоянное вездеприсутствие Бога, есть проявление Божией любви.

Итак, та религия, которая могла бы превзойти христианство, должна была бы сохранить понимание Бога как свободной и разумной Личности [13].

Если нет любви в Боге, если Бог не способен к личностному и любящему бытию, то человек – не более чем плесень на окраинном болоте Вселенной.

И здесь неизбежен выбор: или принять Евангелие, которое возвещает, что Тот, через Которого все начало быть, и без Него ничто не начало быть, что начало быть (Ин. 1, 3), пришел на Землю и стал человеком, или принять тезис, что человек и его планета – это просто свалка «кармического» мусора. Космос, по мнению пантеистов, живет сам по себе и даже не знает, что где-то на его окраине страдает и на что-то надеется человек. Этот мир не становится полнее, если в него приходит человек, и он не беднеет, если человек из него уходит. Дважды два всегда равняется четырем. Две галактики плюс две галактики – всегда получается четыре. Знают об этом земляне или нет – таблице умножения до этого нет никакого дела. Красота мира не создана для человека, не заботится о человеке и потому по сути своей бесчеловечна [14].

Пантеистам более всего в христианстве непонятна тайна Божественной любви. Когда один из корреспондентов Е. Рерих робко заметил, что Бог есть любовь, а любить может лишь субъект, но не безликий закон, – теософка [15] напомнила: «Восток запретил всякое обсуждение Неизреченного, сосредоточив всю силу познавания лишь на величественных проявлениях Тайны» [16]. В другом месте она, правда, пояснила, что «Божественная любовь» есть не что иное, как силы космической гравитации: «Божественная любовь есть начало притяжения, или тот же Фохат, в его качестве Божественной любви, электрической мощи сродства и симпатии» [17].

Христианин же за симфонией мира ощущает именно живую любовь, любящую Личность. Не просто Закон, не просто Разум, не просто «гравитацию», не просто «космическое электричество», но – личную и любящую Волю. И поэтому он переживает единство Бога и мира даже еще более живо, чем пантеист. Он не просто, подобно пантеисту, переживает причастие мира Горнему Началу, но он еще и знает имя этого Начала, знает, Кому можно вымолвить слово благодарности за сегодняшний закат и за будущий рассвет. Вот право, потерянное пантеистами, – они не могут воскликнуть: «Слава Тебе, показавшему нам свет!»

Теперь мы можем продолжить наш эксперимент, чтобы решить, как достойнее думать о Боге. Мы уже видели, что среди множества богословских концепций самая чистая, возвышенная, продуманная – та, которая возвещает: «Бог есть любовь». И тот образ Божественной Личности оказывается и более глубоким, и более привлекательным, в котором проявления Бога усматриваются не только в воле, в силе или в разуме, но и в любви.

Значит, религия будущего, если она действительно пожелает вместить все лучшее, что уже осознано в религиозной эволюции человечества, должна будет принять эту формулу.

Бог – Один. Бог есть Личность. Бог есть любовь. Таковы три важнейших вывода из религиозной истории человечества. А «Бог есть любовь» не просто формула, ибо в христианстве существует не просто отражение этой формулы, но ее уникальное воплощение. Христос не просто рассказывал людям о Божией любви. Он ее явил. Именно в Жертве Христа Откровение о Боге явлено в большей мере, чем в любых проповедях и притчах. Любовь открывается не в аргументах, а в действии. И важнее всего в Христе – Его действие.

Оккультисты скажут: мы, мол, признаем великое значение Жертвы Христа, мы видим в ней знак и урок Божией любви. Но это заявление не сделает их христианами. Во-первых, «карма», которая является высшим принципом оккультной философии, никого не любит. Она просто автоматически действует. Во-вторых, для христиан во Христе обитает вся полнота Божества телесно (Кол. 2, 9), а для оккультистов во Христе была всего лишь частичка Божества. В-третьих, для христиан Воплощение Бога в человеке, во Христе, было свободным и чудесным действием любви. Для оккультистов же Божество просто присутствует в каждом мировом феномене, в том числе и во Христе, равно как и в том копье, которым Христос был пронзен, и в той чаше, в которой Пилат умывал руки. По их мнению, Божество страдало не потому, что хотело вобрать в Себя опыт человеческой боли, а потому, что Ему некуда было уйти. Бога вне мира, с точки зрения оккультистов, нет, и поэтому, разламывая любой камень, – разламывают кусочек Божества, Которое в общем-то вовсе не соглашалось (Ему «нечем» соглашаться, в Нем нет Личности) ни на какие страдания.

Оккультисты готовы почтить страдания Христа, но для них Он не более чем «планетарный Логос», сошедший с не слишком высокой ступени «Космической Иерархии» [18]. Такая логика означает, что о Боге и нельзя сказать, что именно Он есть любовь: на Голгофе умер ведь не Бог, а более низший чин… И значит, по-настоящему в Божестве нет любви – она проявляет себя лишь на более низких, земных, человеческих «планах бытия».

Дерзость евангельского возвещения раскрывается вполне, лишь если брать его целиком, а не кусочками: если понять, что христианство строится именно на возвещении, что Сам Бог, Тот, выше Кого нет никакого бытия, воплотился и претерпел Распятие. Большая любовь Бога к людям не может быть явлена (ибо «карма» или «Фохат» и не подумают взойти на Крест ради людей, а «знаки Зодиака» не станут менять привычной колеи ради помощи людям). Поэтому от Голгофы путь может быть только вниз: любой возвеститель какой-то религиозной «новинки» после Христа, если его проповедь берется «расширять» или «обновлять» Евангелие, делает шаг вниз, в тот магизм и в то законничество, от которых Евангелие освободило людей. Так с Северного полюса любой шаг ведет в одном направлении: к югу. Так с вершины Эвереста шаг в любом направлении означает уже спуск.

Категории «современное», «устаревшее», «средневековое», «прогрессивное», «отсталое» здесь просто неуместны. Здесь иная, надвременная и вневременная, шкала ценностей. Любовь не устаревает. Время, согласно Новому Завету, прекратится (см.: Откр. 10, 6); любовь же останется даже после исчезновения времени. Любовь переживет даже надежду (см.:1 Кор. 13, 1–13), – ибо надежда мыслима только при чередовании настоящего и будущего. И значит, течение времен не властно над Евангелием любви. Среди тех реалий, которые никогда не смогут отлучить христианина от любви Божией, явленной во Христе, Ап. Павел называет не только темницы и гонения, но и реку времени (ни настоящее, ни будущее [Рим. 8, 38]). Поток времени не сможет истончить, стереть Завет любви, заключенный с Христом. И это потому, что не люди заключили этот Завет, не люди нашли Христа, а Бог нашел людей и Бог создал этот Завет с нами. Созданное людьми может устареть. Основанное же на самой жизни, смерти и Воскресении Господа (даже не на учении) – устареть не сможет.

Все разговоры о «Третьем Завете», об «эпохе Духа» и «эре Водолея» не учитывают одного библейского обстоятельства: мы живем в «последнее время». Оно последнее не в том смысле, что не сегодня завтра настанет конец света. До конца истории могут пройти еще тысячи и тысячи лет, и все-таки наше время все равно – последнее. Оно «последнее» уже две тысячи лет. Самое главное уже произошло. Бог уже стал человеком, и Он не намеревается «развоплощаться». Те, кто собираются превзойти «последнее время» христианства в «Новой эпохе», на деле опустились в маету «пред-последних», доновозаветных эпох.

Есть некая реальность в нашем мире, улучшение которой зависит, если можно, конечно, так сказать, не от Бога, а от людей. Этой загадочной реальностью является христианская религия. Бог уже совершил ради нас, людей, даже самое немыслимое. Он как бы переступил порог Своей вечности и вошел в поток времени. Он, Своею рукою создавший человека, согласился претерпеть пощечины от человеческих рук. Тот, Кто одевает небо облаками (ср.: Пс. 146, 8), Сам был облачен в одежду поругания… Своею любовью Он дал нам Самого Себя. Не от Бога мы должны ждать новых, «улучшенных» Откровений, а от своей жизни требовать большей полноты в соответствии с вечным Евангелием Любви. Как справедливо писал М. Тареев: «Толки о развитии или совершенствовании христианства удручающе нелепы: Евангелие никогда не может быть превзойдено. Идея «Третьего Завета» таит в себе, как идея бесконечного прогресса, отрицание всякого смысла истории, непроглядную бессмысленность мирового процесса.

Прогресс существует, но он образует верхнее, поверхностное течение в мировой истории, ниже которого совершается обратное течение… Дух Святый уже ничего нового не прибавляет к делу Христа: Он лишь повторяет Его дело в человеке. Прибавить к христианству может лишь человек – не в смысле совершенствования христианства, а в смысле повторения или перерешения христианской задачи человеком для себя. Христианство носит в себе ограниченность не в том смысле, что возможна более совершенная религия, а в том смысле, что оно слишком возвышенно, чтобы сказать последнее слово, которое остается за человеком именно потому, что он увенчан славою и честию. Христианство есть половина жизни, правда, половина абсолютная, но все же предполагающая другую, относительную, половину, которую совмещает с христианством человек» [19].

Итак, не нужно пытаться «вклеить» в Евангелие новые странички, не нужно ожидать иного «голоса» с Небес и не нужно разучивать новую технику медитации. А надо просто взять в руки полузабытое Евангелие и раскрыть его с вопросом: «Что Ты, Господи, хочешь сказать мне? Твое вечное слово да сообщит мне, в чем мой сегодняшний долг, какими должны быть моя вера, моя надежда и моя любовь!»

  1. Кант И. Критика способности суждения // Сочинения. Т. 5. С. 452. ^
  2. Цит. по: Боголюбов Н. Теизм и пантеизм. Нижний Новгород, 1899. С. 302. ^
  3. Блаватская Е.П. Тайная Доктрина. Рига, 1937. Т. 1. С. 102. ^
  4. Блаватская Е.П. Главы из «Тайной Доктрины» // Вестник теософии. 1913. № 10. С. 69. ^
  5. В синодальном переводе: Где же построите вы дом для Меня. ^
  6. Соловьев В.С. Понятие о Боге // Собрание сочинений. СПб., 1903. Т. 7. С. 16. ^
  7. Гильдебранд Д. фон. Тейяр де Шарден: На пути к новой религии // Гильдебранд Д. фон. Новая вавилонская башня: Избранные философские работы. СПб., 1998. С. 104. ^
  8. Апофатическим (отрицающим) называется способ богословствования, который отрицает слишком поспешное приложение к Богу человеческих философских, психологических, социальных или моралистических категорий. Апофатическое богословие подчеркивает, что Бог неизмеримо выше наших представлений о Нем, оно подчеркивает, что духовный опыт богопознания не вмещается в слишком человеческие и потому занижающие формулы. Важно, однако, подчеркнуть, что апофатика не есть агностицизм. Агностик просто отказывается познавать Бога, в то время как богослов, «работающий» апофатическим методом, именно работает. Агностик отворачивается от солнца и говорит, что само существование солнца недоказуемо и уж совсем бессмысленно всматриваться в него. Богослов же, увидев солнце, признал его и до некоторой степени даже был обожжен им. И вот он как бы берет разноцветные стеклышки и через них смотрит на солнце. Конечно, каждое стеклышко затемняет, ограничивает солнечное сияние. Но во-первых, вообще без стеклышек смотреть на солнце было бы просто невозможно. Во-вторых, лучше смотреть через затемняющие очки на солнце, чем вообще всю жизнь прожить в темной пещере. И в-третьих, каждое новое стеклышко (т.е. человеческое слово или формула) все-таки позволяет уловить какой-то новый оттенок Солнца Правды. И даже если оно заведомо не подходит – это тоже результат: мы узнали, что Бога нельзя представлять себе вот так… ^
  9. Знаменитый греческий миф об Афине, рождающейся из головы Зевса, открывает не столько «бесстрастность», сколько неосведомленность античных богов. Афина рождается из головы Зевса оттого, что Зевс перед этим съел свою собственную супругу – богиню мудрости Метиду, уже беременную Афиной, и съел именно для того, «дабы она сообщала ему, что зло и что благо» (Гесиод. Теогония. 900). Боги сами не знают различения добра и зла и должны этому учиться. ^
  10. Унамуно М. де. О трагическом чувстве жизни у людей и народов. Агония христианства. М., 1997. С. 174 и 180. ^
  11. Кант И. Критика способности суждения. С. 492. ^
  12. По мнению пантеиста Спинозы, теистическое убеждение в том, что Бог действует целесообразно, «уничтожает совершенство Бога; ибо если Бог творит ради какой-либо цели, то Он необходимо стремится к тому, чего у Него нет» (Спиноза Б. Этика. Кн. 1: Прибавление к теореме 36 // Избранные произведения. М., 1957. Т. 2. С. 397). ^
  13. Сопоставлению пантеизма и христианства посвящена моя книга «Христианская философия и пантеизм» (М., 1997). ^
  14. Дважды я видел, как рериховцы спотыкаются на этой моей фразе о том, что «Красота мира не создана для человека…» (первый раз ею возмутилась Наталья Бондарчук – см.: Литературная газета. 1998. 15 июля; второй раз – Ксения Мяло в книге «Звезда волхвов, или Христос в Гималаях» (М., 2000. С.135).

    Наталья Бондарчук цитирует мою фразу и восклицает: «Если великий Достоевский вывел формулу «Красота спасет мир», то диакон Кураев нам в этом отказывает. Но может, к нашему счастью, именно сам диакон или его душа еще не осознала красоты?» С какой же мерой заведомой неприязни нужно читать мою книгу, чтобы приписать мне ту позицию, которую я явно отрицаю и противопоставляю евангельской!.. Тут вполне четкое «или – или». Или мы принимаем Евангелие – или, отрицая Евангелие, мы должны будем признать, что мир бесчеловечен. Именно антиевангельскую позицию, т.е. такую, с которой я заведомо не могу быть согласен, излагает моя фраза (определенно не от лица автора), предупреждая рериховцев, что именно в такой, бездушно-бесчеловечный, мир они запихивают себя, следуя догматам теософии. Вновь напомню слова Блаватской: «Божественная Мысль имеет настолько же мало личного интереса к ним (Высшим Планетарным Духам-Строителям) или же к их творениям, как и Солнце по отношению к подсолнуху и его семенам». ^

  15. Теософка – не уничижительный эпитет. Рерихи, для которых вообще было характерно поразительное нечувствие русского языка, употребляли это словечко (ср.: «Вы, как давняя теософка…» [Рерих Е.И. Письмо В.А. Дукшта-Дукшинской от 27.04 1937 г. // Рерих Е.И., Рерих Н.К., Асеев А.М. Оккультизм и Йога: Летопись сотрудничества. М., 1996. Т. 2. С. 303]), не замечая, что звучит оно скорее «обзывательски». ^
  16. Письма Елены Рерих, 1929–1938 гг. Т. 1. С. 439. ^
  17. Там же. Т. 2. С. 12. ^
  18. Блаватская же отказывает Христу даже в этом. Для нее Иисус – просто человек. ^
  19. Тареев М.М. Христианская философия. М., 1917. Ч. 1: Новое богословие. С. 31–32. ^

Если правы «Свидетели Иеговы»

Почти все уже встречали у порога своей квартиры или на улице группки людей, распространяющих журнал «Сторожевая башня» вместе с книжками типа: «Ты можешь жить вечно в раю на земле». Это люди из секты «Свидетели Иеговы». На примере этой навязчивой секты хорошо видно, как легко, занявшись перетолкованием христианства, незаметно убить самую его душу. Они называют себя христианами и признают Новый Завет, но при этом отрицают Троицу и полагают, что Христос – Пророк, но никак не Бог.

Я не буду сейчас разбирать их аргументацию. Я лишь попробую допустить, что Христос – просто «учитель, пророк, проповедник». Но – не Бог.

Такими глазами смотрят на Него очень и очень многие люди, не имеющие вообще никакого отношения к секте «Свидетели Иеговы». Я бы даже сказал, что это – обыденная и естественная точка зрения. Чтобы признать во Христе Бога – нужен подвиг веры. А чтобы увидеть в Нем просто философствующего галилейского странника – никакого усилия, никакой особенной зоркости духовного взгляда не нужно; такое восприятие вполне рассудочно и обыденно.

Но можно ли принять Евангелие, если не принимать Божественность Христа? Если прочитать Евангелие глазами человека религиозного, но не верящего в Троицу – что откроется на страницах христианского Писания?

Если «Свидетели Иеговы» правы, то нет более странной религии, чем религия Евангелия. Ведь христианство говорит: «Бог есть любовь». А Тот, Кто умер на Голгофе, оказывается, отнюдь не есть Бог. Что же получается? Если Христос не был Богом, то Тот Небесный Отец, Которого Иисус умоляет пронести мимо Него чашу страданий, оказывается странным Богом. Странный Бог, Который требует, чтобы Его именовали любовью, но Сам не приемлет высшее служение любви, поручая его другому – Христу.

Если следовать иеговистам, если Бог Сам не страдал на Голгофе – почему и за что мы должны благодарить именно Его при виде распятого Сына Марии? Бог Ветхого Завета говорит: Славы Моей не дам иному (Ис. 48, 11). А не похитил ли Он Сам чужую славу? Не присвоил ли Он Себе ту человеческую благодарность, которую мы должны были бы принести к гробнице галилейского Проповедника?

Кому я должен быть благодарен более? Командующему, который из безопасности своего КП дал разрешение на воинскую операцию, или тому солдату, который, рискуя своей жизнью, вырвал меня из рук террористов?

По утверждению Писания, Бог Свою любовь к нам доказывает тем, что Христос умер за нас (Рим. 5, 8). Но если Христос – не Бог, то как смерть другого может доказать Божью любовь? Предположим, в нашем доме Иван, живущий на третьем этаже, умер, спасая Алексея со второго этажа. Доказывает ли жертвенная смерть Ивана, что Александр с пятого этажа проявил через нее свою любовь к Алексею?

Евангелие учит, что нет большей любви, как положить жизнь свою за ближних своих (см.: Ин. 15, 13). Но Бог, дающий эту заповедь, Сам, по мнению «Свидетелей Иеговы», поступает иначе. Не Своей жизнью Он жертвует ради людей, а жизнью самих же людей: лучшего из людей ради прощения худших. Чужим страданием Бог омывает чужие грехи. Взирая на смерть Христа, Бог решает изменить Свое гневное отношение к людям. Кровь Христа пролита – и Бог уже не видит иных беззаконий и все прощает. Бог проливает чужую кровь, чтобы изменить Свое отношение к людям.

Если Христос – не Бог, а всего лишь «учитель» или «пророк», в таком случае для Бога Иисус – просто некое существо, чью кровь люди должны почему-то пролить для того, чтобы вызвать милостивное отношение к себе у Того, пред Всевидящим оком Которого была пролита Кровь Жертвенного Агнца. Если Христос – не Бог, то нет в мире Книги, более оскорбляющей нравственное чувство. Люди долго и со вкусом грешили – и Бог на них сердился. Наконец люди совершили самое гнусное, что они могли сделать, – они убили единственного светлого Человека на земле. И в ответ на это преступление Апостолы Христа почему-то заявили, что Бог – после убийства Христа – на людей больше не гневается, что наши грехи омыты Кровью Иисуса…

Для иеговистов Христос – не более чем некое создание, страдающее за чужие грехи и используемое двумя другими сторонами, чтобы выяснить свои отношения. Бог гневается на людей за то, что люди нарушили Его заповеди. Но люди Ветхого Завета убивают – и Бог умилостивляется. Выходит, что и в Новом Завете Богу, чтобы изменить Свое отношение к людям, нужно позволить людям убить какого-то воплощенного Ангела.

Бог «Свидетелей Иеговы» возложил Крест на плечи творения. Бог христиан, верящих в Троицу, Сам взял Крест на Свои собственные плечи.

Если Христос умер за нас, если Христос проявил ту любовь, больше которой не может быть, и если при этом Христос не был Богом, – то одно из двух. Или христианин, т.е. тот, кто действительно полюбил Христа, должен стать атеистом: он почитает Христа, любовь Которого он видел и познал, но ничего не желает знать о Боге, Который Свою собственную любовь к людям не проявил ничем; или же он должен почитать Бога именно за то, что Тот разрешил убить лучшего из людей…

Если за меня умер Христос – почему я должен за это любить Бога? Если Христос не Бог, за что же благодарить Бога? От смерти нас избавил Христос, Бог же всего лишь дал Ему разрешение действовать по любви. Не Отца мы должны благодарить, а только Христа. И спасены мы тварью, не Творцом. Итак, по логике «Свидетелей Иеговы» Христос Своим подвигом поставил под угрозу самую суть монотеизма. Он настолько запечатлелся в памяти людей, что затмил Собою Иегову. И только естественно, что имя Иеговы было забыто спасенными людьми. Бог это не мог не предвидеть. Зачем же Он предложил такой способ избавления людей, что неизбежно привел людей к почитанию не-Бога, т.е. – во власть язычества? Бог всегда неизменно заботился, чтобы Израиль не стал слишком почитать своих героев и учителей (гробница Моисея была сокрыта от народа) и свои святыни (уничтожение медного змия). И вдруг – такое

Если «Свидетели Иеговы» правы, то я могу их поздравить с поразительным открытием: оказывается, одним из самых первых атеистов в мире был Ап. Павел. Именно он однажды сказал: Я рассудил быть у вас незнающим ничего, кроме Иисуса Христа, и притом распятого (1 Кор. 2, 2). Если Христос – не Бог, то Ап. Павел, сказавший, что он не желает знать ничего и никого, кроме Христа, тем самым заявил и о том, что он не желает знать и Бога. Христос затмил Своим Крестом Небо. В таком случае Христос не открыл Отца, а как бы заслонил Его.

Если не признать во Христе великую благочестия тайну: Бог явился во плоти (ср.: 1 Тим. 3, 16), то апостольская проповедь Христа оказывается утонченной атеистической пропагандой. Ведь Апостолы проповедуют, что нет ни в ком ином спасения (Деян. 4, 11). Если Христос – не Бог, а только «посланник», «учитель», только человек, если Сын и Отец не Одно и То же, то перед нами проповедь атеизма. Бог не спасет и не спасает. Спасение только в человеке Иисусе. Но Апостолы явно не атеисты. Они верят в Творца. И они прекрасно понимают, что человек не даст выкуп за душу свою (см.: Мф. 16, 26). Если спасение в Боге и спасение только во Христе – эти два исповедания веры можно совместить только с помощью учения о Троице.

И только в одном случае мы можем с религиозным и с нравственным благоговением отнестись к повествованию Нового Завета: если в изможденном лике Голгофского Страдальца узнаем Того, Кто некогда Сам создал все мироздание.

Поэтому самая суть монотеистической религии требует признать Троицу, требует узнать в Распятом Христе – Вечного Сына, Истинного Бога. И к «Свидетелям Иеговы» относится тот же упрек, который еще в IV в. сделал свт. Григорий Нисский арианам, также отрицавшим Божественность Христа: «Почему ты лишаешь благодарности за наше спасение Отца, совершившего освобождение людей от смерти Силою Своею, Которая есть Христос?» [1]

  1. Свт. Григорий Нисский. Против Евномия. 6, 3 // Творения. М., 1863. Ч. 6. С. 52. ^

Жесток ли Ветхий Завет?

Почти все уже встречали у порога своей квартиры или на улице группки людей, распространяющих журнал «Сторожевая башня» вместе с книжками типа: «Ты можешь жить вечно в раю на земле». Это люди из секты «Свидетели Иеговы». На примере этой навязчивой секты хорошо видно, как легко, занявшись перетолкованием христианства, незаметно убить самую его душу. Они называют себя христианами и признают Новый Завет, но при этом отрицают Троицу и полагают, что Христос – Пророк, но никак не Бог.

Я не буду сейчас разбирать их аргументацию. Я лишь попробую допустить, что Христос – просто «учитель, пророк, проповедник». Но – не Бог.

Такими глазами смотрят на Него очень и очень многие люди, не имеющие вообще никакого отношения к секте «Свидетели Иеговы». Я бы даже сказал, что это – обыденная и естественная точка зрения. Чтобы признать во Христе Бога – нужен подвиг веры. А чтобы увидеть в Нем просто философствующего галилейского странника – никакого усилия, никакой особенной зоркости духовного взгляда не нужно; такое восприятие вполне рассудочно и обыденно.

Но можно ли принять Евангелие, если не принимать Божественность Христа? Если прочитать Евангелие глазами человека религиозного, но не верящего в Троицу – что откроется на страницах христианского Писания?

Если «Свидетели Иеговы» правы, то нет более странной религии, чем религия Евангелия. Ведь христианство говорит: «Бог есть любовь». А Тот, Кто умер на Голгофе, оказывается, отнюдь не есть Бог. Что же получается? Если Христос не был Богом, то Тот Небесный Отец, Которого Иисус умоляет пронести мимо Него чашу страданий, оказывается странным Богом. Странный Бог, Который требует, чтобы Его именовали любовью, но Сам не приемлет высшее служение любви, поручая его другому – Христу.

Если следовать иеговистам, если Бог Сам не страдал на Голгофе – почему и за что мы должны благодарить именно Его при виде распятого Сына Марии? Бог Ветхого Завета говорит: Славы Моей не дам иному (Ис. 48, 11). А не похитил ли Он Сам чужую славу? Не присвоил ли Он Себе ту человеческую благодарность, которую мы должны были бы принести к гробнице галилейского Проповедника?

Кому я должен быть благодарен более? Командующему, который из безопасности своего КП дал разрешение на воинскую операцию, или тому солдату, который, рискуя своей жизнью, вырвал меня из рук террористов?

По утверждению Писания, Бог Свою любовь к нам доказывает тем, что Христос умер за нас (Рим. 5, 8). Но если Христос – не Бог, то как смерть другого может доказать Божью любовь? Предположим, в нашем доме Иван, живущий на третьем этаже, умер, спасая Алексея со второго этажа. Доказывает ли жертвенная смерть Ивана, что Александр с пятого этажа проявил через нее свою любовь к Алексею?

Евангелие учит, что нет большей любви, как положить жизнь свою за ближних своих (см.: Ин. 15, 13). Но Бог, дающий эту заповедь, Сам, по мнению «Свидетелей Иеговы», поступает иначе. Не Своей жизнью Он жертвует ради людей, а жизнью самих же людей: лучшего из людей ради прощения худших. Чужим страданием Бог омывает чужие грехи. Взирая на смерть Христа, Бог решает изменить Свое гневное отношение к людям. Кровь Христа пролита – и Бог уже не видит иных беззаконий и все прощает. Бог проливает чужую кровь, чтобы изменить Свое отношение к людям.

Если Христос – не Бог, а всего лишь «учитель» или «пророк», в таком случае для Бога Иисус – просто некое существо, чью кровь люди должны почему-то пролить для того, чтобы вызвать милостивное отношение к себе у Того, пред Всевидящим оком Которого была пролита Кровь Жертвенного Агнца. Если Христос – не Бог, то нет в мире Книги, более оскорбляющей нравственное чувство. Люди долго и со вкусом грешили – и Бог на них сердился. Наконец люди совершили самое гнусное, что они могли сделать, – они убили единственного светлого Человека на земле. И в ответ на это преступление Апостолы Христа почему-то заявили, что Бог – после убийства Христа – на людей больше не гневается, что наши грехи омыты Кровью Иисуса…

Для иеговистов Христос – не более чем некое создание, страдающее за чужие грехи и используемое двумя другими сторонами, чтобы выяснить свои отношения. Бог гневается на людей за то, что люди нарушили Его заповеди. Но люди Ветхого Завета убивают – и Бог умилостивляется. Выходит, что и в Новом Завете Богу, чтобы изменить Свое отношение к людям, нужно позволить людям убить какого-то воплощенного Ангела.

Бог «Свидетелей Иеговы» возложил Крест на плечи творения. Бог христиан, верящих в Троицу, Сам взял Крест на Свои собственные плечи.

Если Христос умер за нас, если Христос проявил ту любовь, больше которой не может быть, и если при этом Христос не был Богом, – то одно из двух. Или христианин, т.е. тот, кто действительно полюбил Христа, должен стать атеистом: он почитает Христа, любовь Которого он видел и познал, но ничего не желает знать о Боге, Который Свою собственную любовь к людям не проявил ничем; или же он должен почитать Бога именно за то, что Тот разрешил убить лучшего из людей…

Если за меня умер Христос – почему я должен за это любить Бога? Если Христос не Бог, за что же благодарить Бога? От смерти нас избавил Христос, Бог же всего лишь дал Ему разрешение действовать по любви. Не Отца мы должны благодарить, а только Христа. И спасены мы тварью, не Творцом. Итак, по логике «Свидетелей Иеговы» Христос Своим подвигом поставил под угрозу самую суть монотеизма. Он настолько запечатлелся в памяти людей, что затмил Собою Иегову. И только естественно, что имя Иеговы было забыто спасенными людьми. Бог это не мог не предвидеть. Зачем же Он предложил такой способ избавления людей, что неизбежно привел людей к почитанию не-Бога, т.е. – во власть язычества? Бог всегда неизменно заботился, чтобы Израиль не стал слишком почитать своих героев и учителей (гробница Моисея была сокрыта от народа) и свои святыни (уничтожение медного змия). И вдруг – такое

Если «Свидетели Иеговы» правы, то я могу их поздравить с поразительным открытием: оказывается, одним из самых первых атеистов в мире был Ап. Павел. Именно он однажды сказал: Я рассудил быть у вас незнающим ничего, кроме Иисуса Христа, и притом распятого (1 Кор. 2, 2). Если Христос – не Бог, то Ап. Павел, сказавший, что он не желает знать ничего и никого, кроме Христа, тем самым заявил и о том, что он не желает знать и Бога. Христос затмил Своим Крестом Небо. В таком случае Христос не открыл Отца, а как бы заслонил Его.

Если не признать во Христе великую благочестия тайну: Бог явился во плоти (ср.: 1 Тим. 3, 16), то апостольская проповедь Христа оказывается утонченной атеистической пропагандой. Ведь Апостолы проповедуют, что нет ни в ком ином спасения (Деян. 4, 11). Если Христос – не Бог, а только «посланник», «учитель», только человек, если Сын и Отец не Одно и То же, то перед нами проповедь атеизма. Бог не спасет и не спасает. Спасение только в человеке Иисусе. Но Апостолы явно не атеисты. Они верят в Творца. И они прекрасно понимают, что человек не даст выкуп за душу свою (см.: Мф. 16, 26). Если спасение в Боге и спасение только во Христе – эти два исповедания веры можно совместить только с помощью учения о Троице.

И только в одном случае мы можем с религиозным и с нравственным благоговением отнестись к повествованию Нового Завета: если в изможденном лике Голгофского Страдальца узнаем Того, Кто некогда Сам создал все мироздание.

Поэтому самая суть монотеистической религии требует признать Троицу, требует узнать в Распятом Христе – Вечного Сына, Истинного Бога. И к «Свидетелям Иеговы» относится тот же упрек, который еще в IV в. сделал свт. Григорий Нисский арианам, также отрицавшим Божественность Христа: «Почему ты лишаешь благодарности за наше спасение Отца, совершившего освобождение людей от смерти Силою Своею, Которая есть Христос?» [1]

  1. Свт. Григорий Нисский. Против Евномия. 6, 3 // Творения. М., 1863. Ч. 6. С. 52. ^

Часть 1

Сегодня легче понять тайну Израиля, нежели сто лет назад, потому что для ее понимания надо представить себе мир, в котором живут только язычники. Надо вообразить мир, в котором Евангелие еще не проповедано, а вокруг кишмя кишат маги, колдуны, шаманы, духи и «боги». Сегодня это сделать проще. Снова обыватели пугают друг друга порчами и сглазами, снова бродячие шаманы предлагают свои услуги по «привороту» и «отвороту». Снова вокруг ярмарочное изобилие имен и масок различных духов и божеств, оккультных словечек, обозначающих всевозможные «планы», «эоны» и «энергии». Люди забыли, что можно просто встать перед Богом и без всяких сложных ритуалов, заклинаний и велеречивых именований сказать: «Господи!»

И сколь редко сегодня на книжных развалах можно встретить книгу о Православии, столь же редко три тысячи лет назад можно было на земле услышать слово о Едином Боге.

Религия Израиля появилась на арене мировой истории поздно и на очень ограниченном участке земли. Уже не одно тысячелетие культурной истории человечества было за спиной. Уже были построены египетские пирамиды. Уже были сложены шумерские сказания. Уже финикийские корабли бороздили Средиземное море… На Крите уже был построен лабиринт…

Уже много раз у самых разных племен были рассказаны странные мифы о том, что Бог был свергнут или убит, а на Его место воссели нынешние небесные «владыки» – ваалы. Так верили родственники евреев – жители Ханаана. Они были убеждены, что высший Бог был свергнут своим правнуком по имени Ваал. Этот миф из ближневосточных, скорее всего хеттских, преданий перешел к грекам [1] (с переменой имен он теперь рассказывался о Зевсе и Кроносе). В Шумере верили, что нынешний их владыка – Мардук – пришел к власти, убив первичную богиню по имени Тиамат…

Люди кланялись духам, о которых и сами знали, что те не являются Богом, т.е. Изначальным творческим Бытием. Религия была неотрывна от магии и колдовства. И не только слабость человеческого духа была причиной забвения о Боге в религиях народов Земли. Те духи, к которым они разноименно взывали, были достаточно реальны. Они могли оказывать некоторую помощь – но при условии, что человеческое почитание будет замыкаться на них и не искать Бога.

У человечества была уже долгая и не слишком успешная религиозная история ко времени Моисея (время его жизни датируют обычно XVI в. до Р. Х.). То, что произошло с Моисеем, не понять, если смотреть на него лишь из нашего времени и по нашим меркам. Когда светит солнце – лучинка кажется ненужной и производящей скорее копоть, нежели свет. Но представим, что солнце еще не взошло. И тогда найдется повод сказать доброе слово и о лучинке.

Жестокости Ветхого Завета – прежде всего по отношению к жителям покоряемого евреями Ханаана – кажутся ужасающими. Но во-первых, если у нас создается о нем именно такое впечатление, – значит, он все-таки привел к той цели, ради которой был некогда дан. Мы и наш мир действительно стали лучше. Нравственное чувство обострилось. Мы стали способны возмущаться тем, что в иные времена казалось само собой разумеющимся.

Ненависть Израиля к жителям Ханаана станет хотя бы понятной, если мы осознаем, с чем именно евреи там встретились. В Ханаане, Финикии и Карфагене (Карфаген был североафриканской провинцией Финикии) почитался Ваал (отсюда – известные всем имена: Ганнибал («милостив ко мне Ваал») и Гасдрубал (Азрубаал) [«Ваал помогает»]) [2]. Это был бог солнца (Ваал-Хаммон – «владыка жара») и одновременно плодородия. Но жертвы этому солнечному божеству приносились по ночам. Эти жертвы сжигались в так называемых тофетах (букв. «место сожжения людей» [см.: 4 Цар. 23, 10; Иер. 7, 31]). Останки хоронили в этом же «месте» в специальных урнах, над которыми ставились стелы… Какие жертвы? Дети

«Антропологические исследования останков таких жертв показали, что 85 % жертв были моложе шести месяцев… Правда, жертву не сжигали живой; ребенка сначала умертвляли, а уже мертвого сжигали на бронзовых руках статуи бога, причем совершалось это ночью при звуках флейт, тамбуринов и лир. Такое жертвоприношение называлось «молк» или «молек». Неправильно понятое, оно послужило поводом для сконструирования у финикийцев бога Молоха, пожирающего человеческие жизни… В жертву приносили главным образом детей аристократов. Это совпадало со старинными представлениями о долге тех, кто возглавлял общину, перед богами… При осаде города Агафоклом было сожжено более 500 детей – из них 200 были определены властями, а 300 пожертвованы добровольно… Детские жертвоприношения совершались ежегодно» [3].

Божий Промысл привел евреев в землю, обладатели которой (и их ближайшие родственники!) практиковали религию, составлявшую контраст с их собственной. Даже язычники возмущались религией Ханаана. Персидский царь Дарий, привлекая финикийцев в качестве союзников в походе на Грецию, ставил им условием союза – отказ от человеческих жертвоприношений [4]. Не вызывала пуническая «духовность» восторга и у греко-римских авторов.

Как справедливо заметил Г.К. Честертон, «очень разные, несовместимые вещи любили консулы Рима и Пророки Израиля. Но ненавидели они одно и то же» [5]. Пунические войны Рима, призыв Катона Старшего: «Карфаген должен быть разрушен», заклятие, наложенное римлянами на само место города, до основания разрушенного армией Сципиона [6], имеют общие нравственные корни с приказами Иисуса Навина, выжигавшего землю Ханаана [7] от людей, чей религиозный разум помутился настолько, что они в жертву своему богу приносили своих же первенцев, а своей богине воздавали почести священной проституцией (предоставляя иностранцам право входа в свои храмы – ради того, чтобы те смогли там лишить невинности ханаанских девиц)…

Бывает необходимо очистить зараженную среду, чтобы сохранить здоровье. Фанатизм в Библии попускается – перед лицом языческих крайностей он бывает меньшим злом, чем равнодушие. Армагеддон – слово, ставшее синонимом священной войны, происходит от имени ханаанского местечка Мегиддо, при раскопках которого «нашли в фундаменте стены сосуд с останками ребенка, очевидно, жертвы, принесенной при закладке» [8]…

Совсем не светлый фон предшествует появлению Израиля и окружает Израиль в ходе его странствий. Мир заражен язычеством и смертью. Вот люди строят Вавилонскую башню. Зачем? Не для того, чтобы припасть к коленям Божиим [9], а для того, чтобы похвастаться и перед Небом, и перед другим людьми достижениями своей «передовой технологии» [10] и «сделать себе имя».

В этом проблема: если человек потерял Бога, найти Его человеку уже не под силу. Как однажды сказал свт. Иоанн Златоуст, как кто-либо сможет исправить то, что разрушил Сам Бог? [11] Если Бог отвратил Свое лицо – никак человек не сможет обежать Бога «вокруг», чтобы снова предстать Ему «пред очи». Если правы греческие философы, именовавшие Бога «беглецом», – под силу ли человеку догнать Бога?

Впрочем, человек не так уж и гнался за потерянным Богом. Очень важный символ встречает нас на пороге библейской истории: Адам, согрешив, прячется от Бога под кустом…

И еще один очень важный урок встречает нас на первых страницах библейской истории. Библейский рассказ о создании мира в шесть дней характеризует прежде всего Бога Библии, и характеризует Его очень важной чертой: оказывается, это – Бог терпения. Бог умеет терпеть несовершенство мира. То, что земля первого дня оказывается «безвидной и пустой», Бог не использует как повод для уничтожения как будто неудавшегося первого творческого акта. Шумерский бог Апсу хотел уничтожить свои первые порождения. По Гесиоду, также «дети, рожденные Геей-Землею и Небом-Ураном, были ужасны и стали отцу своему ненавистны с первого взгляда» (Гесиод. Теогония. 155). Но хотя Бог Библии не творит мир в одно мгновение сразу совершенным и наполненным благодарными созданиями, Он доволен и таким, несовершенным, миром: И увидел Бог, что это хорошо (Быт. 1, 12). Он разворачивает Свой замысел во времени. И благословляет даже промежуточные дни, т.е. состояния Вселенной.

И затем, после первой ошибки людей, Бог терпения не отвернулся от них. Он стал дальше от их частной жизни – но не отвратился от них, не «разочаровался» в них. Однажды, впрочем, по мере накопления человеческих мерзостей, и библейскому писателю представляется, что чаша терпения Бога оказалась переполнена, и он записывает: И раскаялся Господь, что создал человека на земле (Быт. 6, 6). Но все же Бог верен Своим неверным детям: Забудет ли женщина грудное дитя свое, чтобы не пожалеть сына чрева своего? но если бы и она забыла, то Я не забуду тебя (Ис. 49, 15).

Библия – это Откровение Божия терпения. Свт. Иоанн Златоуст обращает внимание на то, что Бог, столь скорый в созидании, Бог, создавший весь мир всего за шесть дней, говорит воинам Израиля: «Семь дней обходите Иерихон» (см.: Нав. 6, 1–3). «Как, – восклицает Златоуст, – Ты созидаешь мир в шесть дней и один город разрушаешь в семь дней?» [12]

Еще у Златоуста есть сравнение Бога с земледельцем. «Что скажет незнающий человек, увидев земледельца, бросающего зерна на землю? Он бросает готовые вещи, с таким трудом собранные, да еще и молится, чтобы пошел дождь и все это быстрее сгнило!» [13] Когда сеятель раздаст зерна – он может лишь терпеливо ждать урожая. Христос запрещает Апостолам прежде времени производить жатву. Даже ереси нельзя выпалывать серпом.

Труд земледельца учит терпению. «Не получали ли мы иногда детьми семян, чтобы их посеять? Не бегали ли мы потом через каждый час посмотреть, не показались ли из земли ростки? В конце концов мы часто раскапывали землю, чтобы убедиться в том, что семена прорастают, и добивались того, что семена не всходили. Не случалось ли нам жать или даже раскрывать руками бутон, чтобы он скорее расцвел, и не бывали ли мы очень огорчены, когда он потом увядал, испорченный нами? Мы не знали, как нужно обходиться с живым. У нас не было терпения. То, что Бог хотел создать жизнь на земле, – это Откровение Его терпения» [14].

Бог – земледелец, а не тиран. «Что сделали бы мы, если бы мы строили мир, вызвали к жизни великое бытие и увидели, что здесь что-то не удалось, там только наполовину в порядке, а тут то и другое стоит не на своем месте? Сейчас же вмешались бы, вырвали, уничтожили, не так ли? Мы бы не заметили ценности, заключающейся даже в несовершенном, искры истинного света в неудавшемся – мы бы забыли, как важно оно для всего прекрасного» [15].

Итак, Бог не отворачивается от мира – даже от мира, забывшего Его, от мира, отрезанного от Творца всевозможными духовными самозванцами. Бог выходит на поиски человека.

Но – попробуйте почитать Евангелие закоренелому оккультисту. Он найдет в нем лишь подтверждение своим языческим взглядам. Его новизны он даже не заметит, всё перетолкует – по своим привычкам – в плоско «эзотерическом» духе. Так же было и в древности: Слово Божие не нашло Себе собеседника среди народов земли…

Да, еще одно обстоятельство важно помнить: это было в те времена, когда люди еще не вполне осознали свою самостоятельность и личностную уникальность. Человек мыслил себя только частью какого-то целого. Субъектом мысли, веры, исторического действия был не отдельный человек, а народ или город («полис»). В ту пору религия еще не была личным делом, делом совести. Она воспринималась как дело публичное, общественное, государственное. Поэтому невозможно было находить отдельных людей среди разных народов и через них возвещать Истину. Чтобы люди могли расслышать слово Бога, принять Его Закон и действительно их исполнять – нужно было обратиться не к одному, отдельному, человеку, но к целостной общине таких людей, т.е. – к народу. Поэтому Слово Божие ищет Своего собеседника среди народов. И не находит. Все народы уже привыкли слушать ночные шорохи. И тогда Слово решает создать Себе собеседника.

Мы привыкли к выражению: «Израиль – богоизбранный народ». Но у этого выражения есть один оттенок, и небиблейский, и просто неприятный. Сразу возникает ассоциация с магазином: Бог присматривается к представленным пред Его ликом народам и из множества лиц выбирает еврейское – чем-то именно евреи Ему понравились больше. За некие предшествующие заслуги евреям даруется теперь привилегия считаться народом богоизбранным…

Но при внимательном чтении Библии история получается совсем иная: Израиль не богоизбранный народ, а богосозданный. Этот народ Я образовал для Себя (Ис. 43, 21). У Израиля не было истории, которая бы предшествовала его вступлению в Завет с Богом. У Авраама, родоначальника еврейского народа, не было детей. Бог пожелал вступить в Завет с потомством бездетного старца – и для этого дал ему потомство. Более того – чтобы Израиль навсегда понял, что нет у него естественного «права на жизнь», что всё его существование есть Божий дар, что он держится в бытии на волоске милости Божией, а не на граните «естественного права», Аврааму повелевается принести в жертву своего единственного сына – Исаака. Принести в жертву означает – отказаться от владения, отречься от прав собственности. Пожертвованное – уже не мое. Исаак, приносимый в жертву, – это разрыв естественного преемства от отца к сыну. Исаак оказывается уже не столько сыном Авраама, сколько сыном Божиим, Его «первенцем».

Это народ, созданный для слышания, для отклика на Слово Божие. Народ, который своим возникновением обязан Завету. Однако то, что он расслышит, он должен будет рассказать остальным. Израиль создан для того, чтобы то, чем он живет, постепенно смогло наполнить собою весь мир, очистив его от язычества.

Но сначала он сам не должен превратиться в очередного поставщика языческих мифов. Что такое язычество? Языческий – значит народный. Язычество – религия «языков», народов. Это плод человеческого религиозного творчества. Христианское богословие не отрицает существования тех механизмов мифотворчества, которые описываются современным научным религиоведением, философией и психологией религии. Мы только считаем, что эти человеческие механизмы действуют вполне и исчерпывающе в языческих религиях, но они недостаточны для объяснения христианства. Помимо механизмов «архетипа», «проекции», «сублимации», «вытеснения» и т. п., для объяснения христианства нужен еще Сам Христос. Может быть, поражение Спартака и в самом деле облегчило победу христианства. Но для этой победы все-таки необходим был Сам Христос.

С точки зрения библейского богословия язычество – это плод религиозных исканий людей, а Завет – это результат того, что Бог Сам открыл Себя людям. Библейская религия не есть религия Израиля. Это не есть некая система верований, выработанная еврейским народом в древности. Библия дана Израилю, а не создана им.

Моисей силой уводит свой народ из Египта (Моисей сказал Господу… Ты силою Твоею вывел народ сей [Чис. 14, 13]), и цель его сорокалетнего странствия… смерть его же собственного народа: Все, которые видели славу Мою и знамения Мои, сделанные Мною в Египте и в пустыне, и искушали Меня уже десять раз, и не слушали гласа Моего, не увидят земли, которую Я с клятвою обещал отцам их; [только детям их, которые здесь со Мною, которые не знают, что добро, что зло, всем малолетним, ничего не смыслящим, им дам землю, а] все, раздражавшие Меня, не увидят ее (Чис. 14, 22–23). Те, кто родились в рабстве, те, кто слишком пропитан египетским магизмом и язычеством [16], не могут войти в Святую Землю. Эти сорок лет – непрестанная чреда бунтов Израиля против Моисея и его Бога.

Евреям не нравится их новая религия (Доколе злому обществу сему роптать на Меня? [Чис. 14, 27]). И Моисей не в восторге от своего народа. Вот – его горькая исповедь: И сказал Моисей Господу: для чего Ты мучишь раба Твоего? и почему я не нашел милости пред очами Твоими, что Ты возложил на меня бремя всего народа сего? разве я носил во чреве весь народ сей, и разве я родил его, что Ты говоришь мне: неси его на руках твоих, как нянька носит ребенка, в землю, которую Ты с клятвою обещал отцам его? откуда мне взять мяса, чтобы дать всему народу сему? ибо они плачут предо мною и говорят: дай нам есть мяса. Я один не могу нести всего народа сего, потому что он тяжел для меня; когда Ты так поступаешь со мною, то лучше умертви меня (Чис. 11, 11–15).

После Моисея уже судьи и Пророки вступают в борьбу с языческими настроениями своего народа. Изготовление идолов и спиритизм, магия и астрология, увлечение языческими доктринами и практиками соседних племен – вот то, к чему вечно уклоняется народ, и от чего его вновь и вновь пытаются отучить посланцы Бога [17]. Пророки и судьи и силой Божией, и мечом убивают бунтовщиков; бунтари (выражающие народные чаяния, т.е. мечту о магии, приносящей богатство) убивают и изгоняют Пророков… Иные же замучены были, не приняв освобождения… другие испытали поругания и побои, а также узы и темницу, были побиваемы камнями, перепиливаемы, подвергаемы пытке, умирали от меча, скитались в милотях и козьих кожах, терпя недостатки, скорби, озлобления; те, которых весь мир не был достоин, скитались по пустыням и горам, по пещерам и ущельям земли (Евр. 11, 35–38).

  1. См.: Доддс Э.Р. Греки и иррациональное. С. 76–77. ^
  2. См.: Циркин Ю.Б. Карфаген и его культура. С. 132. ^
  3. Циркин Ю.Б. Карфаген и его культура. С. 180–182. ^
  4. Тураев Б.А. История древнего Востока. Т. 2. С. 132. ^
  5. Честертон Г.К. Вечный человек. С. 162. ^
  6. Разрушенный в 146 г. до Р.Х., Карфаген был вновь заселен при Цезаре – в 44 г., но уже римскими колонистами. Религиозный культ был романизирован. ^
  7. Ханаан – самоназвание жителей той страны, что греки нарекли Финикией. Латиняне называли их пунийцами. В Септуагинте (греческом переводе книг Ветхого Завета) Карфаген поименован как Кархедон; в масоретском тексте (и, соответственно, в русском синодальном переводе) это – Фарсис (см.: Ис. 23, 1, 6, 10, 14). ^
  8. Тураев Б.А. История древнего Востока. Т. 1. С. 162. Подробнее см.: Там же. Т. 2. С. 17–18. О знакомстве библейских авторов с этим финикийским обычаем свидетельствует Иисус Навин: В то время Иисус поклялся и сказал: проклят пред Господом тот, кто восставит и построит город сей Иерихон; на первенце своем он положит основание его и на младшем своем поставит врата его (Нав. 6, 25). Ср.: И поставил он Ваалу жертвенник в капище Ваала, который построил в Самарии. И сделал Ахав дубраву, и более всех царей Израильских, которые были прежде него, Ахав делал то, что раздражает Господа Бога Израилева, [и погубил душу свою]. В его дни Ахиил Вефилянин построил Иерихон: на первенце своем Авираме он положил основание его и на младшем своем сыне Сегубе поставил ворота его, по слову Господа, которое Он изрек чрез Иисуса, сына Навина (3 Цар. 16, 32–34). ^
  9. И цветы, и шмели, и трава, и колосья,
    И лазурь, и полуденный зной…
    Срок настанет – Господь сына блудного спросит:
    «Был ли счастлив ты в жизни земной?»
    И забуду я все – вспомню только вот эти
    Полевые пути меж колосьев и трав –
    И от сладостных слез не успею ответить,
    К милосердным коленям припав.

    Иван Бунин ^

  10. Поскольку первые книги Ветхого Завета появляются уже после того, как шумерские мифы сложились и были занесены на глиняные таблички, в них содержится неизбежная и очевидная полемика с предшествовавшей традицией, т.е. с этими самыми шумерскими мифами, – порой весьма саркастическая. Вот пример такой библейской иронии: в вавилонском эпосе «Энума Элиш» повествуется, что была построена «башня высотою с Апсу», т.е. с бога неба. В Библии также упоминается «башня высотою до небес». Вроде бы – сказано то же самое. Однако башня, высотой с верховного вавилонского бога, при всей ее огромности для Бога Библии, Ягве, оказалась столь незначительна, что Ему пришлось «сойти», чтобы ее рассмотреть (см.: Быт. 11, 5). Хоть башня и «высотою с Апсу» – супруга Тиамат и первобога вавилонской теогонии, но Ягве неизмеримо выше. Люди продолжают штурмовать небеса, но, только если Господь сходит, – они встречаются лицом к лицу. ^
  11. «В Пасху Господь сокруши врата медная (Пс. 106, 16). Не сказано: Отверз, но: Сокруши, чтобы темница сделалась негодною. Итак, когда Христос сокрушил, кто другой будет в состоянии исправить? Что Бог разрушит, то кто потом восстановит?» (Свт. Иоанн Златоуст. Творения. Т. 2. Кн. 1. С. 433). ^
  12. Свт. Иоанн Златоуст. Беседы о покаянии. 7 // Творения. Т. 2. Кн. 1. С. 365. ^
  13. Свт. Иоанн Златоуст. Беседы о статуях. 4 // Творения. Т. 2. Кн. 1. С. 58. ^
  14. Гвардини Р. Познание веры. Брюссель, 1955. С. 16. ^
  15. Гвардини Р. Познание веры. С. 17. ^
  16. «Евреи были обучены в египетской школе идолопоклонства», – говорит Дидим Слепец (цит. по: Didyme l’Aveugle. Sur La Genese. Paris, 1976. V. 1. Р. 33). ^
  17. «Одна из излюбленных тем Иезекииля – «аморальная история» народа, общее прошлое которого он представляет в виде сплошной цепочки предательств, отречений от веры с неизбежно плачевным концом» (Боттеро Ж. Рождение Бога… С. 116). ^








Часть 2

Народ приказывал Пророкам: Не пророчествуй во имя Господа, чтобы не умереть тебе от рук наших (Иер. 11, 21). Пророки же умоляли Господа: Боже… вступись в тяжбу мою с народом недобрым (Пс. 42, 1). И Бог откликался на их призыв. Вот как в Его глазах выглядела история Израиля: При рождении твоем… пупа твоего не отрезали, и водою ты не была омыта… и пеленами не повита. Ничей глаз не сжалился над тобою… но ты выброшена была на поле, по презрению к жизни твоей, в день рождения твоего. И проходил Я мимо тебя, и увидел тебя, брошенную на попрание в кровях твоих, и сказал тебе: «…живи!»… ты выросла и стала большая… И проходил Я мимо тебя, и увидел тебя, и вот, это было время твое, время любви; и простер Я воскрилия риз Моих на тебя, и покрыл наготу твою… и ты стала Моею. Омыл Я тебя водою и смыл с тебя кровь твою и помазал тебя елеем… И нарядил тебя в наряды… украшалась ты золотом и серебром… и была чрезвычайно красива… Но ты понадеялась на красоту твою, и, пользуясь славою твоею, стала блудить и расточала блудодейство твое на всякого мимоходящего, отдаваясь ему… позорила красоту твою и раскидывала ноги твои для всякого мимоходящего… Как истомлено должно быть сердце твое… когда ты все это делала, как необузданная блудница… Всем блудницам дают подарки, а ты сама давала подарки всем любовникам твоим и подкупала их… Посему выслушай, блудница, слово Господне… Я соберу всех любовников твоих… предам тебя в руки их и они разорят блудилища твои… и разрубят тебя мечами своими… Я поступлю с тобою, как поступила ты, презрев клятву нарушением союза. Но Я вспомню союз Мой с тобою… и восстановлю с тобою вечный союз. И ты вспомнишь о путях твоих, и будет стыдно тебе… Я прощу тебе все, что ты делала… Я не хочу смерти умирающего… но обратитесь, и живите! (Иез. 16, 4–9, 11, 13, 15, 25, 30, 33, 35, 37, 39–40, 59–61, 63; 18, 32).

Можно вспомнить и слова Христа, обращенные к Израилю: Иерусалим, Иерусалим, избивающий пророков и камнями побивающий посланных к тебе! сколько раз хотел Я собрать детей твоих, как птица собирает птенцов своих под крылья, и вы не захотели! Се, оставляется вам дом ваш пуст (Мф. 23, 37–38).

Итак, религия Завета дана Израилю, а не творится им. Это видно не только из того, что говорят те или иные библейские тексты. Еще более это заметно из их умолчаний. Для народно-языческой религии две темы важнее всего: рассказы о звездах и повествования о посмертной жизни. Но на месте этих сюжетов в Библии – зияющие лакуны…

«Об астрономии так мало говорится в Библии, что даже ни разу не названы все планеты», – подметил еще Галилей [1]. Совершенно сознательно в Шестодневе Моисея Солнце и Луна не именуются. Зная языческую традицию («боги – это те самые Солнце, и Луна, и планеты, и неподвижные звезды» [Цицерон. О природе богов. 2, 80]), Моисей просто говорит про светило большее и светило меньшее (ср.: Быт. 1, 16), избегая слов «Солнце» и «Луна». Тем самым он профанирует языческие святыни. Солнце отныне просто солнце, а не Ра, и Луна есть просто луна, а не Селена-Диана-Танит-Сома [2]. На современном языке он мог бы сказать: «А еще Бог создал две системы освещения: одну основную, а вторую аварийную». И результат был бы тот же: кланяться лампочкам, подвешенным над нашими головами, – как гласит инструкция, ради помощи нам, уже нет желания.

Светила уже не планетарные боги. Они поставлены на службу земле. Дабы ты, взглянув на небо и увидев солнце, луну и звезды [и] все воинство небесное, не прельстился и не поклонился им и не служил им (Втор. 4, 19). Оттого в Библии отсутствуют звездные мифы.

Библия дарует миру свободу, освобождает человека от астролатрии, пленения звездами. «Ахуру чтим и Мазду, Луне и звездам молимся», – бормотали язычники [3]. А Пророки возражали: Солнце и луна и звезды, будучи светлы и посылаемы ради потребности, благопослушны… Почему же можно подумать или сказать, что они боги, когда они несильны ни суда рассудить, ни добра делать людям? Итак зная, что они не боги, не бойтесь их (Посл. Иер. 59, 63–64) [4].

Еще более показательна вторая библейская лакуна.

Повсюду религии, которые обрели нравственное измерение (а к числу таковых даже с самой что ни на есть «объективно-религиоведческой» точки зрения принадлежит и религия Древнего Израиля, религия Пророков), говорят о том, что человека за пределами этой жизни ждет воздаяние: злом за содеянное им зло и добром за сотворенное благо. Религии весьма по-разному определяют, что хорошо и что плохо для последующей судьбы души. У разных религий вполне разные ответы на вопрос, что именно в человеке может войти в будущее. Весьма различны и представления о том, какой будет эта грядущая, подлинная реальность. Религии могут вообще по-разному представлять себе эту Будущую Жизнь (растворение в Абсолюте, вхождение в «нирвану», лучшее перевоплощение, жизнь в мире богов и предков, телесное воскресение и т.п.). Но все они считают, что то, что ты начал на земле, продолжится в будущем.

Так говорят все наиболее известные религии, но не религия Ветхого Завета. Эта религия ничего не говорит своим адептам о судьбе человека (его души) после смерти тела.

Ветхозаветные книги не содержат обещания посмертной награды, не говорят о рае. Вспомни, что жизнь моя дуновение, что око мое не возвратится видеть доброе. Не увидит меня око видевшего меня; очи Твои на меня, – и нет меня. Редеет облако и уходит; так нисшедший в преисподнюю не выйдет, не возвратится более в дом свой, и место его не будет уже знать его. Не буду же я удерживать уст моих; буду говорить в стеснении духа моего; буду жаловаться в горести души моей (Иов. 7, 7–11). Смерть в восприятии ветхозаветных авторов – не освобождение от тела и не шаг к воссоединению с Божественным Духом. Здесь, на земле, можно говорить с Богом. Смерть представляется здесь как бы некой бездной, в которую даже взгляд Бога не опускается, и тем пространством, которое не охватывается Божией памятью и Божиим Промыслом. Бог не может заботиться о том, чего нет…

Человеческое религиозное мышление естественно творит свои представления о грядущей судьбе человека. Цель любой религии – преодоление смерти. Именно это, а не вопрос о происхождении мироздания – главное, что более всего интересует любого человека в религии: «Господи, как мне умирать будет?»

Здесь же – средоточие египетской мудрости. Таинство погребения и мистерия «отверзения уст» усопшему, секреты бальзамирования и пирамид, советы по оправданию на загробных судах и преодолению мытарств – вот где билось сердце египетской религии. Израиль в минуту своего исторического рождения выходит из Египта, выносит оттуда египетские богатства… Сам Моисей был научен всей мудрости Египетской (Деян. 7, 22). Но именно из этой, танатологической [5], египетской сокровищницы евреи не взяли ничего. Ни одного погребального обряда, ни одной заупокойной молитвы нет на страницах Ветхого Завета. Только очень жесткая цензура смогла свести на нет вековое влияние Египта на мысль и верования евреев. Этот разрыв с чужими традициями, несомненно, состоялся. Значит, и цензура была жест-кой, а перевоспитание суровым и систематическим. Народу не позволили создать свою мифологию.

Интерес к «космографии» и к посмертной жизни, столь естественный и столь страстный у оккультистов всех времен, не был поощрен Библией. Естественные, слишком естественные порывы мифотворчества сдерживаются уздой Закона и огнем пророческих речей.

Молчание Слова Божия о посмертной жизни страшит людей Ветхого Завета. Им хотелось бы иначе думать о смерти – но Откровение, получаемое ими, не согласно с чаяниями человеческого сердца и молчит о том, что хотелось бы услышать человеку [6]…

Я не случайно упомянул об Откровении. В том религиоведческом факте, что Ветхий Завет не отвечает на самые естественные вопросы человеческого разума и сердца, я вижу подтверждение его нечеловеческого, сверхъестественного происхождения.

Наконец, третий аргумент в пользу сверхъестественного происхождения религии Израиля дает история еврейского народа. Слишком уж поразительная разница между тем, во что и как верили евреи во времена Пророков, и тем, во что превратился иудаизм после отвержения им Нового Завета. Все то, что было запрещено Ветхим Заветом, есть в каббале – магия и оккультизм, астрология и отрицание Единого Личного Бога Творца [7]. Даже языческая доктрина переселения душ в опустевшем доме Израиля прописалась одной из первых. Когда Израиль не принял Новый Завет и остался в пустом доме, когда «старшие ушли» (ушли Пророки и ушла благодать Божия) – он наконец вполне предался желаниям своего сердца и создал себе ту религию, которую мешали ему сотворить Пророки. Он создал религию самообожествления [8]. Он создал каббалу.

В том, что Израиль увлекся магией, – в этом нет ничего странного. «Побыстрее, покрупнее и подешевле» – с этими привычными базарными требованиями любой народ переступает границу мира духов. С точки зрения истории религии странно было, что в истории Израиля это увлечение проявилось так поздно, а до того более тысячи лет Древний Израиль смог прожить с религией, которая – в отличие от язычествующих соседей – ничего не знала о «божественных браках» [9], не слагала мифов о происхождении созвездий и планет [10], не поклонялась звездам и духам, не свершала культ предков, не молилась богине богатства и божествам загробного мира.

В общем, пока Промысл Божий хранил и направлял религиозную жизнь Израиля, она сильно отличалась от религиозной жизни соседей.

Но было бы наивно ожидать, что народы, не слышавшие прямого гласа Божия, вдруг воспримут эту странную религию невесть откуда совсем недавно взявшихся кочевников-евреев. Нет, не к миссионерству был призван Израиль. Да и сам он еще не вполне понимает, кто он и зачем Бог так требовательно разговаривает с ним. Он еще не знает того будущего, ради которого он создан, того будущего, ниточки которого рукой Промысла ткутся в истории еврейских патриархов. «Первенцу» еще надо расти. И ему самому еще не вполне ясно – что именно он должен подарить миру. Так что сначала Израиль должен просто выжить.

А чтобы болезней роста у него было поменьше – ему дается строгий «дядька». Ап. Павел говорит, что еврейский ветхозаветный Закон – это детоводитель ко Христу (ср.: Гал. 3, 24). Это странное слово, присутствующее далеко не в каждом словаре русского языка, становится понятнее, если вспомнить его греческую основу. В греческом тексте Ап. Павла стоит слово paidagwg`oz. Но было бы ошибочно перевести его современным русским словом «педагог». Если в современном русском языке педагог означает «учитель», то в античном мире это было не совсем так. Педагогом назывался раб, служение которого состояло в том, чтобы отвести мальчика от дома до гимназии, следя при этом, чтобы отрок не шалил, не тратил силы и внимание попусту. Педагог смотрит за тем, чтобы ребенок дошел до класса в таком состоянии, чтобы смог слушать и слышать рассказ учителя. Сам же педагог – не учитель. Он – поводырь, именно дядька, смотрящий за мальцом и замолкающий, когда в классную комнату наконец-то входит господин учитель.

Так вот, еврейский Закон – не столько учит, сколько предостерегает. Не случайно среди 613 заповедей Пятикнижия (Торы) 365 запретов и 248 повелений. Число негативных повелений, предостережений гораздо больше, чем число позитивных заповедей, предписаний. Учитель придет потом. Учитель уже знает, что яркая мишура колдовства и магизма отвлекает детей, прельщает их и не позволяет им сосредоточиться на том, что говорится Учителем. Знает Учитель и о том, что дети доверительнее слушают рассказы детей же. Поэтому Он берет одного ребенка на воспитание. Берет подкидыша, найденыша (см.: Иез. 16, 4–6).

Израиль, некогда созданный Богом чрез Авраама, оказавшись затем в египетском рабстве, забыл себя, забыл и о своем назначении, и о Боге. Но Бог снова находит его. И чрез Моисея поясняет, что делает это уже не в первый раз. Впервые Бог вышел на поиски человека еще тогда, когда человек был только один, и звали его – Адам (см.: Быт. 3, 9).

Но – педагогом быть опасно. Ведь желания воспитанника и задачи, поставленные перед педагогом, могут расходиться. А значит, педагог вынужден бывать строгим: Мы заключены были под стражею закона до того времени, как надлежало открыться вере… по пришествии же веры, мы уже не под руководством детоводителя (Гал. 3, 23, 25). «Педагоги, по свидетельству одного современника, заботились обо всем, что касается жизненных нужд воспитанника, но они пеклись и о деле еще более важном – о целомудрии; педагоги, стражи и охранители, стена цветущего возраста, они охраняли питомцев от злых искусителей, как лающие собаки от волков» [11]. Педагоги следили за приготовлением уроков учениками вечером и чуть свет поднимали их с постели. Преподанное от учителя репетировалось при помощи педагога, причем он, поощряя ученика, «кричал на него, показывая розгу, и свистал ремнем – и чрез эту работу приводил на память забытое учеником» [12].

  1. Галилей Г. Письмо Б. Кастелли от 14.10 1613 г. // Гурев Г.А. Учение Коперника и религия: Из истории борьбы за научную истину в астрономии. М., 1961. С. 108. ^
  2. «Сому, бога луны, Брахма сделал властителем над планетами и звездами… Сома похитил у владыки планеты, Брихаспати, его жену, красавицу Тару, звезду… И началась война между богами и асурами… Тара родила сына необычайной красоты… Сома возрадовался и нарек его Будха, что значит мудрый. Брахма сделал его владыкой планеты Будха <Меркурий>…

    Но Тара осталась с Брихаспати, а царь Сома взял себе в жены 27 дочерей Дакши – 27 созвездий лунного неба. Самой прелестной из них была Рохини, и она стала любимой супругой. Он постоянно оказывал ей предпочтение, а остальных жен совсем забросил… обиженные пренебрежением супруга, они пошли и пожаловались на него отцу… Разгневанный Дакша проклял повелителя звезд и наслал на него недуг. И Сома стал чахнуть изо дня в день. Он все худел и худел; все бледней становилось сияние луны и ночи становились все мрачнее… Боги пошли к Дакше и стали просить его… Дакша внял речам богов и сказал: “Я пощажу его, но отныне он будет худеть каждый месяц в течение одной его половины и снова полнеть в течение другой”» (Темкин Э.Н., Эрман В.Г. Мифы древней Индии. М., 1985. С. 30–32). ^

  3. Яшт. Михр-яшт. 25 (145) // Авеста в русских переводах. СПб., 1997. С. 310. ^
  4. Чтобы понять, какой страх отклоняет Пророк, приведу хеттский гимн Солнцу: «Средь богов минувшего один ты, царственный герой, благое Солнце, совершаешь для богов обряд. Для богов минувшего один ты долю их определяешь верно. Снова выходишь из небесной башни, открывающейся только для тебя, выезжаешь из ворот небесных, о сверкающий, лишь ты один. Боги неба пред тобой склонились и склоняются земные боги, если с ними говоришь ты, Солнце. Боги молятся тебе, склонившись… Слева от тебя летят по небу Страхи, справа от тебя несется Ужас» (Гимны Солнцу // Поэзия и проза Древнего Востока. С. 232–234). ^
  5. Танатология – учение о смерти. ^
  6. Ветхозаветное восприятие смерти излагается в главе «Смерть в религии Израиля» в моей книге «Раннее христианство и переселение душ» (М., 1998). ^
  7. Приведу только одну выписку, из которой для любого человека, имеющего духовный вкус и читавшего Библию, станет понятна противоположность древнего и современного «эзотерического» иудаизма: «Так мы учили. В час, когда вышний могучий Змей бывает разбужен грехами мира, и соединяется с женщиной, и вводит в нее скверну, – тогда Мужчина отделяется от нее из-за того, что нечиста она и зовется нечистой. И нельзя Мужчине приближаться к ней: горе, если он осквернится ею в то время, когда она нечиста!.. 24 вида нечистоты ввел Змей в Женское, когда соединился с ним, в соответствии с численным значением вражды. 24 вида пробудились сверху и 24 – снизу. И отросли волосы, и увеличились ногти, и тогда суды пробудились во всем. И преподано. Когда женщина хочет очиститься, должна она срезать все волосы, которые отросли в дни ее нечистоты и остричь ногти вместе со всей грязью, которая в них. Ибо преподано… Скверна, которая в ногтях, пробуждает иную скверну.

    И поэтому их следует надежно укрыть. Ибо учили мы, что 1455 видов зла держится за ту скверну, которую ввел могучий Змей, и все они пробуждаются от скверны ногтей. И, используя то, что связано с ними, всякий, кто захочет, может наводить порчу на сынов человеческих. И тот, кто уничтожает их, тот как бы увеличивает Милость во вселенной… Если остатки от остатков высшей нечистоты таковы, то тем более – женщина, сочетавшаяся со Змеем и получившая от него скверну, которую он ввел в нее. Горе вселенной, воспринявшей от нее эту скверну! Поэтому: “И к жене во время истечения нечистоты ее не приближайся”» (Тайна нечистоты // Раби Шимон. Фрагменты из книги «Зогар». М., 1994. С. 163–164). ^

  8. Й. Гордон, член директората раввинских судов Израиля, пишет так: «Мы, евреи, и есть мозг, голова мира, его совесть и рассудок… Душа еврея похожа на тлеющий уголек – стоит подуть на него, как он ярко вспыхнет. И это не просто метафора – мы ведь уже говорили, что душа еврея содержит искры Божественного света… Приложив усилия, еврей может достигнуть более высокого духовного уровня, чем нееврей» (Гордон Й. Райский сад. М., 1996. С. 30, 47–48). ^
  9. «Замечательно, что евреи, народ монотеизма, не имеют в своем языке слова для обозначения богини» (Трубецкой С.Н. Мнимое язычество или ложное христианство? С. 164). ^
  10. от два примера позднеиудейской звездной мифологии: «Когда создал Бог два светила великие, Луна сказала: «Господи, невозможно двум царям один венец носить». – «Иди, – сказал Всевышний, – и сама умали себя». – «За то ли, Господи, что правдивое слово я молвила, Ты умалить себя повелеваешь мне?» – взмолилась Луна. Отвечал Всемилосердный: “Звезды да будут спутниками тебе”». Второй пример из того же источника связан с толкованием действительно загадочного стиха книги Бытие, повествующего об исполинах, родившихся от общения сынов Божиих с дочерьми человеческими (см.: Быт. 6, 4).

    Когда один из Ангелов пленился женщиной, говорится в мидраше, та оказалась мудрее его. «“Я соглашусь на твою любовь, – ответила Истеарь, – если ты откроешь мне «Шем-Гамфорош» <полную транскрипцию имени Божия. – А. К.>, произнося которое ты возносишься на Небо, когда этого пожелаешь”. Ангел исполнил ее требование. Тогда Истеарь произнесла Святое Имя и вознеслась на небо, сохранив беспорочность свою. В воздаяние за ее добродетель Всевышний обратил Истеарь в звезду и поместил ее в плеядах» (Агада: Сказания, притчи, изречения Талмуда и мидрашей. М., 1993. С. 10 и 18–19). ^

  11. Лебедев А.П. Духовенство древней Вселенской Церкви от времен апостольских до Х в. СПб., 1997. С. 257. ^
  12. Там же. ^

Часть 3

Но дети подрастают, наполняются силами и начинают бунтовать против тех, перед кем смирялись еще вчера. «Должность педагога сопряжена была с неприятностями. Иногда ученики самые злые шутки проделывали над бедным педагогом. Если педагог возбуждал ненависть в своих молодых питомцах, горе ему. Случалось, что дерзкие шалуны сажали бедного педагога на ковер, какой обыкновенно постилался на полу, подбрасывали ковер с сидящим на нем кверху, как можно выше, сами же отскакивали, так что педагог низвергался наземь; иногда он больно ушибался, причем сама жизнь его подвергалась опасности. Но педагоги должны были прощать ученикам, потому что они были рабского состояния» [1]. Итак, педагог для Израиля – это Закон, это Пророки.

Но и отношения Бога с Израилем складывались непросто. Само слово Израиль может быть переведено двояко: «Видящий Бога» и «Борющийся с Богом». Боговидец и – Богоборец [2]. Я вспоминаю о дружестве юности твоей, о любви твоей, когда ты была невестою, когда последовала за Мною в пустыню… какую неправду нашли во Мне отцы ваши, что удалились от Меня и пошли за суетою… и не сказали: «где Господь, Который вывел нас из земли Египетской… Я ввел вас в землю плодоносную… а вы вошли и осквернили землю Мою… пастыри отпали от Меня, и пророки пророчествовали во имя Ваала и ходили во след тех, которые не помогают… переменил ли какой народ богов своих, хотя они и не боги? а Мой народ променял славу свою на то, что не помогает… два зла сделал народ Мой: Меня, источник воды живой, оставили, и высекли себе водоемы разбитые, которые не могут держать воды… издавна Я сокрушил ярмо твое, разорвал узы твои, и ты говорил: «не буду служить идолам», а между тем на всяком высоком холме и под всяким ветвистым деревом ты блудодействовал. Я насадил тебя как благородную лозу… как же ты превратилась у Меня в дикую отрасль чужой лозы… ты сказал: «…люблю чужих и буду ходить во след их»… со многими любовниками блудодействовала, – и однако же возвратись ко Мне… Возвратитесь, дети-отступники… Возвратитесь, мятежные дети: Я исцелю вашу непокорность (Иер. 2, 2, 5–8, 11, 13, 20–21, 25; 3, 1, 14, 22).

Та школа, в которой воспитывался Израиль, не-обычна. В ней педагог строг не только по отношению к своему непосредственному воспитаннику. Еще более он строг, и очень строг, по отношению к тем его, воспитанника, «старшим товарищам», которые зазывают его принять участие в их игрищах.

Любой человек, раскрывавший исторические книги Ветхого Завета, знает, сколько там крови, сколько благословений на убийства и разграбление языческих городов. А в городах сих… не оставляй в живых ни одной души… дабы они не научили вас делать такие же мерзости, какие они делали для богов своих, и дабы вы не грешили пред Господом Богом вашим (Втор. 20, 16, 18).

Жестокость ветхозаветного мира столь поражала, что позднее люди «гуманистического» склада задались вопросом: полноте, действительно ли Бог Моисея – это Благой Бог Творец? Действительно ли это Творец Жизни? Или это некий «дух смерти», сеющий смерть вокруг себя и вокруг своего Израиля?

Уже первым христианским апологетам (в том числе Клименту Александрийскому и Оригену) пришлось выступить с защитой Священных Книг Израиля. Для гностиков и язычников под именем Иеговы к людям обращался некий жестокий и неумный «бог», носитель зла. Христиане же просили тех, кто хотел «отождествить» Бога и сатану, вслушаться в Библию. Посмотрите хотя бы на эти заповеди библейского Бога: Когда будешь жать на поле твоем, и забудешь сноп на поле, то не возвращайся взять его; пусть он остается пришельцу, [нищему,] сироте и вдове… Когда будешь обивать маслину твою, то не пересматривай за собою ветвей: пусть остается пришельцу, сироте и вдове… Когда будешь снимать плоды в винограднике твоем, не собирай остатков за собою: пусть остается пришельцу, сироте и вдове (Втор. 24, 19–21). Не обижай наемника, бедного и нищего, из братьев твоих или из пришельцев твоих, которые в земле твоей, в жилищах твоих; в тот же день отдай плату его, чтобы солнце не зашло прежде того, ибо он беден, и ждет ее душа его; чтоб он не возопил на тебя к Господу, и не было на тебе греха (Втор. 24, 14–15). Когда же приступаете к сражению… Надзиратели же пусть объявят народу, говоря: кто построил новый дом и не обновил его, тот пусть идет и возвратится в дом свой, дабы не умер на сражении, и другой не обновил его; и кто насадил виноградник и не пользовался им, тот пусть идет и возвратится в дом свой, дабы не умер на сражении, и другой не воспользовался им; и кто обручился с женою и не взял ее, тот пусть идет и возвратится в дом свой, дабы не умер на сражении, и другой не взял ее. И еще объявят надзиратели народу, и скажут: кто боязлив и малодушен, тот пусть идет и возвратится в дом свой, дабы он не сделал робкими сердца братьев его, как его сердце (Втор. 20, 2, 5–8).

Разве могут такие повеления исходить не из уст Бога? Но почему же тогда Тот, Кто велит заботиться о нищих и пришельцах, повелевает избивать целые города?

И вновь мы должны вернуться к той ситуации, которая была исходной для всей истории Израиля. Бог увидел: Нет человека праведного на земле (Еккл. 7, 20). Радиация греха и смерти разлетелась по всей земле после серии первых катастроф (от событий в Эдеме до Вавилонского столпотворения).

Представим, что на Земле произошла ядерная война. Некоторое количество людей выжило. Но они оказались в мире, в котором и бомбоубежища уже не могут спасти от смерти. Вся земля, вода, воздух пронизаны смертоносной радиацией. Маленький шанс на спасение хотя бы горстки будущих поколений только в одном: во время войны на орбите работала космическая станция. На ней проводились эксперименты по выращиванию растений в условиях невесомости. Поскольку станция была вне Земли – бури ядерной войны ее не затронули. На ней, и только на ней остались здоровые семена, горстка незараженной земли и емкость с чистой водой. И вот эту станцию приземляют, чтобы воспользоваться ее, теперь уже уникальными, ресурсами. Но если те зернышки, что были на станции, просто раздать – это никому не поможет.

Правительство, возглавляющее остатки человечества, принимает жесткое решение. Избирается один небольшой участочек земли («шесть соток»). С него срезается верхний, зараженный, слой почвы. Обнажившаяся глубина земли выжигается и прокаливается огнем – чтобы никаких следов мутировавших растений не осталось в этой земле.

На очищенное место высыпается здоровая земля с космической станции. В нее засеваются здоровые же семена. Они скупо поливаются здоровой водой. А по периметру ставится охрана – чтобы никто не ворвался и не растоптал эту уникальную делянку. А чтобы даже пыльца от мутантов не залетала сюда и чтобы ветры не приносили радиационную пыль – делянка обносится прозрачным шатром.

И все же с подпочвенными водами, через прорехи в куполе, с заходящими людьми, с фоновым излучением от соседних участков радиация проникает и сюда. Растения здесь болеют меньше, чем в незащищенных местах, но все же болеют. И здесь время от времени появляются мутанты. Когда тот или иной побег «растения надежды» проявляет склонность ко все тем же печальным мутациям – садовник безжалостно срезает его и сжигает. Первый собранный урожай не раздается людям. Он весь высевается снова (вспомните, как создавал свой огородик Робинзон Крузо). Кто-то умирает от голода – но и ему не дается ни горстки этих драгоценных зерен. И так много поколений подряд. Пока наконец не будет создано семечко настолько устойчивое к радиации, что из него можно будет сделать противоядие и исцелить все растения – и под шатром, и за его пределами – на всей земле. В конце концов среди этих – первоначально многотысячных – побегов только одна веточка принесла тот плод, ради которого и существовало это странное земледелие. Этот плод можно вынести за пределы опытной станции и раздать всем желающим, чтобы в них, больных уже во многих поколениях, произошла новая, теперь уже добрая, мутация.

Так и все жестокости в истории Израиля обусловлены не столько жестокостью народа Израиля и его Бога, сколько глобальностью того Дара, который должен войти в мир через Израиль. Чтобы «новое поколение Израиля не выбрало пепси-колу» – вокруг него создается стена изоляции. Каждый человек и каждый народ носит язычество в себе. Если предоставить религиозному чувству людей развиваться самостоятельно – оно создаст именно «язычество»: уютную религию духообщения. Если же имеется еще и внешнее влияние, исходящее от языческой культуры быта, – это станет вообще неизбежным. Значит – строгий карантин.

И все ради того, чтобы на древе Иессеевом появилась одна-единственная ветвь, одна-единственная отрасль. Чтобы появилась на земле душа такой чистоты, такой открытости перед Богом, что она скажет: Се, Раба Господня; да будет Мне по слову твоему (Лк. 1, 38). На земле появится Тот Небесный Хлеб, Который теперь уже можно будет раздавать всем людям, всем эпохам [3].

Вот фундаментальная разница между христианским пониманием истории Израиля и иудейским. С точки зрения христиан, история Израиля имеет цель. Это тяжкий, но необходимый путь, который однажды должен кончиться. И то, что будет обретено в конце пути, будет дано не только Израилю и не ради лишь Израиля. Через Израиль оно будет дано для всех и ради всех. Значит – Израиль убивает язычников не только ради благополучия своих детей, но и ради спасения потомков тех, кто сейчас противостоит ему и его миссии.

Христианство более высоко оценивает историческую миссию Израиля, чем сам Израиль. Не ради себя существует Израиль, а ради всего человечества. Та мера близости с Богом, которая была у него, была дана ему не для того, чтобы навсегда противопоставить его иным народам, но для того, чтобы со временем уникальные привилегии Израиля распространились на всех. Вот только старший сын из притчи о блудном сыне не захотел, чтобы отец принял его младшего брата…

Израиль не заметил тот момент в своей истории, когда он должен был раскрыться перед миром. На его земле явился миру Христос – но Израиль сам не заметил этого. Сам не осознал того – Кто именно на его священной земле. А в итоге, по верному слову католического богослова, «когда по завершении своей провиденциальной миссии Израиль возжелал сохранить свои привилегии, он стал узурпатором» [4].

Христианство разомкнуло отношения Израиля и Бога, включив в них остальные народы. И потому одной из первых тем христианского богословия стала… защита Израиля. «Церковь Божия, избегая крайностей и тех, и других (иудеев и гностиков), идет средним путем: и не соглашается подчиниться игу Закона, и не допускает хулить его и по прекращении его за то, что он был полезен в свое время» (Свт. Иоанн Златоуст) [5]. Достаточно вспомнить издевки Цельса и Юлиана, дикие эскапады гностиков в адрес ветхозаветной истории и религии – и вновь станет ясно, что именно Церковь отвела угрозу от Израиля.

Для Церкви было богословски необходимо защищать Ветхий Завет. Если бы она его отвергла – она поставила бы под сомнение самый драгоценный из своих догматов: «Бог есть любовь». Если бы у Евангелия не было предыстории – то евангельская история выглядела бы случайной импровизацией: Бог, ставший как бы «равнодушным» к людям, вдруг – совершенно неожиданно – явился к ним. Если забыть об Израиле, тогда будет неправ Евангелист Иоанн, сказавший о Христе: Пришел к своим, и свои Его не приняли (Ин. 1, 11). Получается, что Он пришел, во всяком случае, точно не к Своим, если Он не любил их прежде. Но вся трагедия Евангелия в том, что Свои не приняли Своего…

Если отвергнуть ветхозаветную прелюдию к Евангелию – у нас не будет уверенности в самом главном: любовь – она всегда в Боге или не всегда? И если любовь была «не всегда», то, может быть, вдруг она и будет «не всегда»? Вопрос об Израиле в конце концов вопрос о нас самих. Можем ли мы быть уверены в том, что Бог и ныне – с нами и будет впредь? Или же Тот, Кто «равнодушно» терпел тысячелетиями грехи людей, так же «равнодушно» будет терпеть и наши нынешние беззакония? Есть ли в Боге, в Его любви и в Его терпении постоянство? Человеческое сердце требует надежды. Надежда требует вывода: да, Бог – Тот же. Иисус Христос вчера и сегодня и во веки Тот же (Евр. 13, 8). И до старости вашей Я тот же буду, и до седины вашей Я же буду носить вас; Я создал и буду носить, поддерживать и охранять вас (Ис. 46, 4).

Защищая Евангелие, Церковь должна была защищать и мир Пророков. Не только из этических, но и из богословских соображений Церковь взяла под свою интеллектуальную защиту историю Израиля и его Книги: не жесток Бог Израиля. Боль, причиняемая Им, – это боль, которую причиняет врач тому, кого он хочет излечить. Тот, кто, увидев первую кровь, с возмущением остановит хирургическую операцию в самом начале, не зная о ее цели, тот погубит больного. Цель тех «надрезов», которые Бог совершал в ветхозаветной истории, – явление Евангелия. Прекрасен этот плод? Да? Но тогда незачем осуждать и те прививки, через которые Садовник взращивал этот плод.

  1. Там же. ^
  2. Об обеих возможных этимологиях слова «Израиль» см. в издательском комментарии к книге: Климент Александрийский. Педагог. М., 1996. С. 73–74. ^
  3. «Как от всего тела Адама взятая часть была устроена в женщину, из женщины тоже взятая часть была устроена в мужа и становится новым Адамом, Господом нашим Иисусом Христом, и из остатка, т.е. через Тело Владычное, благословение перешло на все человечество» – так говорит прп. Симеон Новый Богослов (цит. по: Архиеп. Василий (Кривошеин). Преподобный Симеон Новый Богослов. Нижний Новгород, 1996. С. 346). ^
  4. Любак А. де. Католичество. Милан, 1992. С. 50. Это суждение Любак подкрепляет ссылкой на свт. Илария Пиктавийского. ^
  5. Свт. Иоанн Златоуст. Шесть слов о священстве. Forestville, 1987. С. 72. ^

Жертва человеческая и Божеская

Но дети подрастают, наполняются силами и начинают бунтовать против тех, перед кем смирялись еще вчера. «Должность педагога сопряжена была с неприятностями. Иногда ученики самые злые шутки проделывали над бедным педагогом. Если педагог возбуждал ненависть в своих молодых питомцах, горе ему. Случалось, что дерзкие шалуны сажали бедного педагога на ковер, какой обыкновенно постилался на полу, подбрасывали ковер с сидящим на нем кверху, как можно выше, сами же отскакивали, так что педагог низвергался наземь; иногда он больно ушибался, причем сама жизнь его подвергалась опасности. Но педагоги должны были прощать ученикам, потому что они были рабского состояния» [1]. Итак, педагог для Израиля – это Закон, это Пророки.

Но и отношения Бога с Израилем складывались непросто. Само слово Израиль может быть переведено двояко: «Видящий Бога» и «Борющийся с Богом». Боговидец и – Богоборец [2]. Я вспоминаю о дружестве юности твоей, о любви твоей, когда ты была невестою, когда последовала за Мною в пустыню… какую неправду нашли во Мне отцы ваши, что удалились от Меня и пошли за суетою… и не сказали: «где Господь, Который вывел нас из земли Египетской… Я ввел вас в землю плодоносную… а вы вошли и осквернили землю Мою… пастыри отпали от Меня, и пророки пророчествовали во имя Ваала и ходили во след тех, которые не помогают… переменил ли какой народ богов своих, хотя они и не боги? а Мой народ променял славу свою на то, что не помогает… два зла сделал народ Мой: Меня, источник воды живой, оставили, и высекли себе водоемы разбитые, которые не могут держать воды… издавна Я сокрушил ярмо твое, разорвал узы твои, и ты говорил: «не буду служить идолам», а между тем на всяком высоком холме и под всяким ветвистым деревом ты блудодействовал. Я насадил тебя как благородную лозу… как же ты превратилась у Меня в дикую отрасль чужой лозы… ты сказал: «…люблю чужих и буду ходить во след их»… со многими любовниками блудодействовала, – и однако же возвратись ко Мне… Возвратитесь, дети-отступники… Возвратитесь, мятежные дети: Я исцелю вашу непокорность (Иер. 2, 2, 5–8, 11, 13, 20–21, 25; 3, 1, 14, 22).

Та школа, в которой воспитывался Израиль, не-обычна. В ней педагог строг не только по отношению к своему непосредственному воспитаннику. Еще более он строг, и очень строг, по отношению к тем его, воспитанника, «старшим товарищам», которые зазывают его принять участие в их игрищах.

Любой человек, раскрывавший исторические книги Ветхого Завета, знает, сколько там крови, сколько благословений на убийства и разграбление языческих городов. А в городах сих… не оставляй в живых ни одной души… дабы они не научили вас делать такие же мерзости, какие они делали для богов своих, и дабы вы не грешили пред Господом Богом вашим (Втор. 20, 16, 18).

Жестокость ветхозаветного мира столь поражала, что позднее люди «гуманистического» склада задались вопросом: полноте, действительно ли Бог Моисея – это Благой Бог Творец? Действительно ли это Творец Жизни? Или это некий «дух смерти», сеющий смерть вокруг себя и вокруг своего Израиля?

Уже первым христианским апологетам (в том числе Клименту Александрийскому и Оригену) пришлось выступить с защитой Священных Книг Израиля. Для гностиков и язычников под именем Иеговы к людям обращался некий жестокий и неумный «бог», носитель зла. Христиане же просили тех, кто хотел «отождествить» Бога и сатану, вслушаться в Библию. Посмотрите хотя бы на эти заповеди библейского Бога: Когда будешь жать на поле твоем, и забудешь сноп на поле, то не возвращайся взять его; пусть он остается пришельцу, [нищему,] сироте и вдове… Когда будешь обивать маслину твою, то не пересматривай за собою ветвей: пусть остается пришельцу, сироте и вдове… Когда будешь снимать плоды в винограднике твоем, не собирай остатков за собою: пусть остается пришельцу, сироте и вдове (Втор. 24, 19–21). Не обижай наемника, бедного и нищего, из братьев твоих или из пришельцев твоих, которые в земле твоей, в жилищах твоих; в тот же день отдай плату его, чтобы солнце не зашло прежде того, ибо он беден, и ждет ее душа его; чтоб он не возопил на тебя к Господу, и не было на тебе греха (Втор. 24, 14–15). Когда же приступаете к сражению… Надзиратели же пусть объявят народу, говоря: кто построил новый дом и не обновил его, тот пусть идет и возвратится в дом свой, дабы не умер на сражении, и другой не обновил его; и кто насадил виноградник и не пользовался им, тот пусть идет и возвратится в дом свой, дабы не умер на сражении, и другой не воспользовался им; и кто обручился с женою и не взял ее, тот пусть идет и возвратится в дом свой, дабы не умер на сражении, и другой не взял ее. И еще объявят надзиратели народу, и скажут: кто боязлив и малодушен, тот пусть идет и возвратится в дом свой, дабы он не сделал робкими сердца братьев его, как его сердце (Втор. 20, 2, 5–8).

Разве могут такие повеления исходить не из уст Бога? Но почему же тогда Тот, Кто велит заботиться о нищих и пришельцах, повелевает избивать целые города?

И вновь мы должны вернуться к той ситуации, которая была исходной для всей истории Израиля. Бог увидел: Нет человека праведного на земле (Еккл. 7, 20). Радиация греха и смерти разлетелась по всей земле после серии первых катастроф (от событий в Эдеме до Вавилонского столпотворения).

Представим, что на Земле произошла ядерная война. Некоторое количество людей выжило. Но они оказались в мире, в котором и бомбоубежища уже не могут спасти от смерти. Вся земля, вода, воздух пронизаны смертоносной радиацией. Маленький шанс на спасение хотя бы горстки будущих поколений только в одном: во время войны на орбите работала космическая станция. На ней проводились эксперименты по выращиванию растений в условиях невесомости. Поскольку станция была вне Земли – бури ядерной войны ее не затронули. На ней, и только на ней остались здоровые семена, горстка незараженной земли и емкость с чистой водой. И вот эту станцию приземляют, чтобы воспользоваться ее, теперь уже уникальными, ресурсами. Но если те зернышки, что были на станции, просто раздать – это никому не поможет.

Правительство, возглавляющее остатки человечества, принимает жесткое решение. Избирается один небольшой участочек земли («шесть соток»). С него срезается верхний, зараженный, слой почвы. Обнажившаяся глубина земли выжигается и прокаливается огнем – чтобы никаких следов мутировавших растений не осталось в этой земле.

На очищенное место высыпается здоровая земля с космической станции. В нее засеваются здоровые же семена. Они скупо поливаются здоровой водой. А по периметру ставится охрана – чтобы никто не ворвался и не растоптал эту уникальную делянку. А чтобы даже пыльца от мутантов не залетала сюда и чтобы ветры не приносили радиационную пыль – делянка обносится прозрачным шатром.

И все же с подпочвенными водами, через прорехи в куполе, с заходящими людьми, с фоновым излучением от соседних участков радиация проникает и сюда. Растения здесь болеют меньше, чем в незащищенных местах, но все же болеют. И здесь время от времени появляются мутанты. Когда тот или иной побег «растения надежды» проявляет склонность ко все тем же печальным мутациям – садовник безжалостно срезает его и сжигает. Первый собранный урожай не раздается людям. Он весь высевается снова (вспомните, как создавал свой огородик Робинзон Крузо). Кто-то умирает от голода – но и ему не дается ни горстки этих драгоценных зерен. И так много поколений подряд. Пока наконец не будет создано семечко настолько устойчивое к радиации, что из него можно будет сделать противоядие и исцелить все растения – и под шатром, и за его пределами – на всей земле. В конце концов среди этих – первоначально многотысячных – побегов только одна веточка принесла тот плод, ради которого и существовало это странное земледелие. Этот плод можно вынести за пределы опытной станции и раздать всем желающим, чтобы в них, больных уже во многих поколениях, произошла новая, теперь уже добрая, мутация.

Так и все жестокости в истории Израиля обусловлены не столько жестокостью народа Израиля и его Бога, сколько глобальностью того Дара, который должен войти в мир через Израиль. Чтобы «новое поколение Израиля не выбрало пепси-колу» – вокруг него создается стена изоляции. Каждый человек и каждый народ носит язычество в себе. Если предоставить религиозному чувству людей развиваться самостоятельно – оно создаст именно «язычество»: уютную религию духообщения. Если же имеется еще и внешнее влияние, исходящее от языческой культуры быта, – это станет вообще неизбежным. Значит – строгий карантин.

И все ради того, чтобы на древе Иессеевом появилась одна-единственная ветвь, одна-единственная отрасль. Чтобы появилась на земле душа такой чистоты, такой открытости перед Богом, что она скажет: Се, Раба Господня; да будет Мне по слову твоему (Лк. 1, 38). На земле появится Тот Небесный Хлеб, Который теперь уже можно будет раздавать всем людям, всем эпохам [3].

Вот фундаментальная разница между христианским пониманием истории Израиля и иудейским. С точки зрения христиан, история Израиля имеет цель. Это тяжкий, но необходимый путь, который однажды должен кончиться. И то, что будет обретено в конце пути, будет дано не только Израилю и не ради лишь Израиля. Через Израиль оно будет дано для всех и ради всех. Значит – Израиль убивает язычников не только ради благополучия своих детей, но и ради спасения потомков тех, кто сейчас противостоит ему и его миссии.

Христианство более высоко оценивает историческую миссию Израиля, чем сам Израиль. Не ради себя существует Израиль, а ради всего человечества. Та мера близости с Богом, которая была у него, была дана ему не для того, чтобы навсегда противопоставить его иным народам, но для того, чтобы со временем уникальные привилегии Израиля распространились на всех. Вот только старший сын из притчи о блудном сыне не захотел, чтобы отец принял его младшего брата…

Израиль не заметил тот момент в своей истории, когда он должен был раскрыться перед миром. На его земле явился миру Христос – но Израиль сам не заметил этого. Сам не осознал того – Кто именно на его священной земле. А в итоге, по верному слову католического богослова, «когда по завершении своей провиденциальной миссии Израиль возжелал сохранить свои привилегии, он стал узурпатором» [4].

Христианство разомкнуло отношения Израиля и Бога, включив в них остальные народы. И потому одной из первых тем христианского богословия стала… защита Израиля. «Церковь Божия, избегая крайностей и тех, и других (иудеев и гностиков), идет средним путем: и не соглашается подчиниться игу Закона, и не допускает хулить его и по прекращении его за то, что он был полезен в свое время» (Свт. Иоанн Златоуст) [5]. Достаточно вспомнить издевки Цельса и Юлиана, дикие эскапады гностиков в адрес ветхозаветной истории и религии – и вновь станет ясно, что именно Церковь отвела угрозу от Израиля.

Для Церкви было богословски необходимо защищать Ветхий Завет. Если бы она его отвергла – она поставила бы под сомнение самый драгоценный из своих догматов: «Бог есть любовь». Если бы у Евангелия не было предыстории – то евангельская история выглядела бы случайной импровизацией: Бог, ставший как бы «равнодушным» к людям, вдруг – совершенно неожиданно – явился к ним. Если забыть об Израиле, тогда будет неправ Евангелист Иоанн, сказавший о Христе: Пришел к своим, и свои Его не приняли (Ин. 1, 11). Получается, что Он пришел, во всяком случае, точно не к Своим, если Он не любил их прежде. Но вся трагедия Евангелия в том, что Свои не приняли Своего…

Если отвергнуть ветхозаветную прелюдию к Евангелию – у нас не будет уверенности в самом главном: любовь – она всегда в Боге или не всегда? И если любовь была «не всегда», то, может быть, вдруг она и будет «не всегда»? Вопрос об Израиле в конце концов вопрос о нас самих. Можем ли мы быть уверены в том, что Бог и ныне – с нами и будет впредь? Или же Тот, Кто «равнодушно» терпел тысячелетиями грехи людей, так же «равнодушно» будет терпеть и наши нынешние беззакония? Есть ли в Боге, в Его любви и в Его терпении постоянство? Человеческое сердце требует надежды. Надежда требует вывода: да, Бог – Тот же. Иисус Христос вчера и сегодня и во веки Тот же (Евр. 13, 8). И до старости вашей Я тот же буду, и до седины вашей Я же буду носить вас; Я создал и буду носить, поддерживать и охранять вас (Ис. 46, 4).

Защищая Евангелие, Церковь должна была защищать и мир Пророков. Не только из этических, но и из богословских соображений Церковь взяла под свою интеллектуальную защиту историю Израиля и его Книги: не жесток Бог Израиля. Боль, причиняемая Им, – это боль, которую причиняет врач тому, кого он хочет излечить. Тот, кто, увидев первую кровь, с возмущением остановит хирургическую операцию в самом начале, не зная о ее цели, тот погубит больного. Цель тех «надрезов», которые Бог совершал в ветхозаветной истории, – явление Евангелия. Прекрасен этот плод? Да? Но тогда незачем осуждать и те прививки, через которые Садовник взращивал этот плод.

  1. Там же. ^
  2. Об обеих возможных этимологиях слова «Израиль» см. в издательском комментарии к книге: Климент Александрийский. Педагог. М., 1996. С. 73–74. ^
  3. «Как от всего тела Адама взятая часть была устроена в женщину, из женщины тоже взятая часть была устроена в мужа и становится новым Адамом, Господом нашим Иисусом Христом, и из остатка, т.е. через Тело Владычное, благословение перешло на все человечество» – так говорит прп. Симеон Новый Богослов (цит. по: Архиеп. Василий (Кривошеин). Преподобный Симеон Новый Богослов. Нижний Новгород, 1996. С. 346). ^
  4. Любак А. де. Католичество. Милан, 1992. С. 50. Это суждение Любак подкрепляет ссылкой на свт. Илария Пиктавийского. ^
  5. Свт. Иоанн Златоуст. Шесть слов о священстве. Forestville, 1987. С. 72. ^

Часть 1

На Новой Гвинее живет племя, при знакомстве с представителями которого ни в коем случае нельзя называть свое имя, рассказывать что бы то ни было о себе и принимать помощь от них. Это – «асматы, удивительный народ, упоминание о котором наводит страх, ибо это жестокие охотники за головами и каннибалы. В 1961 г. именно здесь бесследно исчез Майкл Рокфеллер – сын губернатора Нью-Йорка, одного из богатейших людей Америки.

Двадцать моряков капитана Кука, высадившихся в 1770 г. с корабля на берег в поисках воды, стали жертвами аборигенов. Дурная слава пристала к этой местности. Каннибализм, страшный и непонятный, сделал асматов в глазах цивилизованного человечества кровожадными чудовищами. В 1920-е гг. нашего столетия голландцы, владевшие этими территориями, боролись с каннибализмом нещадно. Затем индонезийцы продолжили карательные экспедиции с той же решимостью. Но каннибализм был не побежден, а скорее, загнан в подполье. Асматы лишь изъяли все внешние проявления каннибализма из публичной жизни. Асматы считают, что смерть одного прибавляет жизненных сил другому. Убивая человека из другого племени, они тем самым как бы продлевают свою собственную жизнь. Только тот, кто узнал имя убитого, сможет в полной мере «воспользоваться» результатами охоты. Посему и доблесть асматского воина зависит от умения выследить свою жертву, узнать о ней как можно больше. «Моральным» же обоснованием для «охотников за головами» являются умершие предки, постоянно требующие отмщения. На их души можно списать все, их спиритуальной силой прикрываются от злых духов, во множестве подстерегающих человека повсюду. Именно поэтому поклонение духам умерших стало неотъемлемой частью асматских верований… Доблесть воина – в победе, какой бы ценой она ни досталась. Надо – заведет специально дружбу с жителями соседней деревни, пригласит в гости, угостит, окажет помощь – и все лишь для того, чтобы, узнав о враге как можно больше, однажды напасть и убить. Странный, с позиции белого человека, кодекс взаимоотношений. Вполне логичным в этом контексте выглядит воспрятие асматами библейской истории, с которой упорно и терпеливо знакомят их миссионеры, нередко, впрочем, страдавшие до недавнего времени от коварных каннибалов. Так вот, Иуда в глазах асматов выглядит рядом с <…> Христом настоящим воином-победителем. Он сумел втереться в доверие к врагу, улучил нужный момент, перехитрил свою жертву и нанес точно рассчитанный удар. Он добился поставленной цели, он выжил, а Христос…

Асматы, мужественные, бесстрашные воины, гордые люди, не покорившиеся завоевателям. Да, с точки зрения белого человека, они коварны, вероломны и кровожадны, они не признают нашей морали и нашей жизни. И все же жаль, если цивилизация когда-нибудь уничтожит их самобытность» [1].

Если читатель разделяет скорбь автора «Огонька» о том, что каннибализм может исчезнуть, в результате чего наш мир станет чуть-чуть менее плюралистичным, – он может более не трудиться и не читать дальше. На вопрос: «Все ли равно как верить?», в отличие от прессы типа «Огонька», я сразу отвечаю отрицательно: «Нет, не все равно как верить». Не все равно: едят ли люди друг друга или баранину. Не все равно: молятся они Христу или Вельзевулу.

Упоминанием о каннибализме, я полагаю, можно подвести черту под дискуссией на тему «Можно ли сравнивать религии между собой?» Да, религии различны, их разницу можно заметить и, осознав, признать, что одни религиозные практики являются, мягко говоря, «более отсталыми», а другие – «более духовными». Религия, в которой в жертву приносятся люди, мне представляется «менее возвышенной», чем та, которая предписывает приносить в жертву только животных. В свою очередь религия, рекомендующая по праздникам резать ягнят, уступает той, в которой «вечерней жертвой» именуется словесная молитва и обращение сердца человека к Богу. И даже если мне докажут, что культ человеческих жертвоприношений более древен, чем практика вечерного чтения псалмов, я предпочту отмежеваться от «эзотерических преданий старины» и остаться в традиции, не имеющей столь почтенного возраста.

Я вполне понимаю выбор молодого индийского брахмана, который свою «древнюю и эзотерическую» традицию променял на «более молодое и прозаическое» христианство: «Мой дед Сингх серьезно занимался оккультизмом и всегда критиковал тех, кто просто философствовал и не пытался использовать сверхъестественные силы. Однажды моя бабушка Нани поведала мне тайну, которую хранила долгие годы: Сингх принес своего первого сына в жертву любимой богине Лакшми, супруге Вишну-хранителя. В Индии был такой обычай, но о нем не говорили открыто. Богиня богатства и процветания, она, возможно, помогла деду с невероятной быстротой стать самым богатым и влиятельным человеком на Тринидаде» [2].

В этой главе я почти не буду говорить от себя. Я просто постараюсь показать – на каком фоне звучала проповедь Пророков, а затем и Христа. То, что глубоко погружено в воды истории, видится и смутно, и ностальгически. Но есть на земле островки, где многое осталось по-прежнему. Там не было услышано Евангелие.

Один из таких островков – мир ламаизма. Субстратом, который «подморозил» Тибет, задержав его духовное развитие в добиблейской эпохе, был буддизм. Дело в том, что в буддизме нет идеи Бога. Ни Единого Личного Бога Творца нельзя помыслить по правилам буддийской философии, ни даже Мирового Брахмана, Вселенского Духа. Всё, что есть, есть поток частиц, все порождено психизмом. Всё есть проявление психической энергии, и поэтому всем можно пользоваться – если только отдавать себе отчет в том, что ты используешь эти силы во благо буддийской общины.

В Тибет буддизм махаяны пришел в VII в. (миссионерами выступили непальская и китайская принцессы – жены тибетского царя Сронцзангамбо [3]). В IX в. он проник из кругов аристократии и ученых кругов в народ в форме ламаизма, основанного Падмасамбхавой [4] (который сам был адептом тантрического буддизма).

Народы Тибета тогда еще не вышли из стадии шаманизма. Их культ состоял в общении с духами – в том числе и вполне и откровенно злыми. По логике религиозного развития через какое-то время тибетские народы могли бы принять идею Единого Божества и встать на общечеловеческий путь развития… Но к ним пришли буддийские проповедники и сказали, что Бога нет. Но есть духи (с точки зрения буддийской философии – в принципе есть любые формы бытия, если кто-то их последовательно и постоянно мыслит и передает им свою энергию). В самом деле – любой буддист знает, что на проповеди Будды слетались даже боги. А Бог не пришел. Значит – Его нет. Шаманский культ был подкреплен буддийской философией.

Дело в том, что собственно буддийская проповедь в Тибете оказалась неудачной. Индийский миссионер философ Шантиракшита потерпел поражение в диспуте с языческими жрецами религии бон, и, вернувшись в Индию, он посоветовал поехать в Тибет Падмасамбхаве – магу-тантристу. Там, где оказалась бессильна философия (а она и не могла быть сильна в полемике с теми, кто о философии и логике не знал ничего), должны были помочь чудеса.

Итак, явившись в Тибет, Падмасамбхава начал строить монастырь Самье. Однако, как рассказывает миф, демоны противились стройке. Вступив с ними в оккультную борьбу, Падмасамбхава покорил их и превратил в слуг, которые и закончили строительство [5]. В связи с этим и родилась излюбленная поговорка Е. Рерих: «Джины (демоны) строят храм» [6]. Кроме того, основатель ламаизма, победив дьявольские силы, выдвинул и более долгосрочное условие для освобождения демонов. Отныне они были обязаны защищать буддийское правоверие. Вообще, с точки зрения тантризма, неэкономно уклоняться от общения с темными духами и энергиями – надо научиться не отметать их, а использовать в своих целях. Любая энергия может сгодиться в оккультном хозяйстве [7].

Опираясь на это предание и на это тантрическое учение, заискивание именно перед этими жестокими и кровожадными гениями заняло первенствующее место в народном культе. В буддийских монастырях Монголии и Тибета ежедневное утреннее служение начинается с принесения кровавой жертвы «хранителю веры Чжамсарану и другим лютым божествам и гениям», «божественным палачам и смертоносцам врагов веры и добродетели».

Вот описание этих служб в книге русского этнографа А.М. Позднеева, переизданной в 1993 г. в Калмыкии самими буддистами: «Приносящие балин хувараки перед началом служения долженствуют прежде всего созерцать Чжамсарана и представить себе все пространство мира пустым. В пространстве этой пустоты они должны представить себе безграничное море из человеческой и лошадиной крови, в котором треугольником волнуются волны; в самой середине этих волн – четырехугольную медную гору и на вершине ее – солнце, человеческий и конский труп, а на них Чжамсарана. «Лицо у него красное; в правой руке, испускающей пламя, он держит медный меч, упираясь им в небо; этим мечом он посекает жизнь нарушивших обеты. В левой руке он держит сердце и почки врагов веры; под левой мышкой прижал он кожаное красное знамя. Рот страшно открыт, четыре острых клыка обнажены; имеет три глаза и страшно гневный вид. Он коронован пятью человеческими черепами. Стоит он среди пламенеющего огня премудрости».

Мысленно принеся этому и армии иных демонов чашу крови, их призывают уничтожать врагов, а особенно тех, кто ограничивает распространение веры и святости буддийской. Вот вопль, к ним обращенный: “Призываю основавшего свое вечное местопребывание в юго-западной стране трупов владыку жизни, великих красных палачей и шимнусов, не отступающих от повелений Чжамсарана, приидите по силе обещания… Чтобы порадовать Чжамсарана и его сподвижников, чествую их великим морем разной крови. Ом-ма-хум… Все враждебные и силы, и препятствия, согласно своим строгим и жестоким законам, сделайте прахом… Открывший рот и обнаживший клыки, имеющий три глаза на своем страшном лице, завязавший в косу свою темно-желтые волосы, возложивший на себя корону из черепов и четки, величественный богатырь, одаренный лицом, на которое невозможно смотреть, тебя восхваляю я! Стоящую по правой стороне от тебя Ухин-тэнгри, которая держит в своих руках меч и гвоздь, имеет синеватое тело и красноватое лицо, восхваляю я!.. Царь хранителей-якшасов, мать красноликая, владыка жизни, свирепые восемь меченосцев и вы, страшные палачи, умножьте вашу энергию! Греховным, воздвигающим преграды ламству, всем держащимся еретического учения покажите вашу силу и спасите, о спасительные. Ниспослав свыше шимнусов, действующих ножами, схватите врагов сетью, пришпильте их гвоздями, перерубите мечами, прострелите стрелами, пронзите копьями, высосите у них сердце! Но, заставив их покончить свое настоящее злое существование, спасите их души! Прекратите жизнь этих злобных врагов! Плоть, кровь и кости их вкушайте устами вашими! Примите эту жертву плоти и крови ненавистных врагов! Направьте меня на путь добродетели, но накажите врагов явными знамениями! Уничтожьте врагов ламства и веры вообще, ибо только таким путем вы сохраните веру и священное учение!”» [8].

Итак, если издалека кажется, что все религии равны, стоит рассмотреть их поближе. И задаться вопросом, можно ли, например, в одном ряду поставить рублевского Спаса и маски ламаистских божеств? Можно ли наряду с молитвой христианина, во время возношения утренних молитв, прочитать и молитву тибетского монаха?

Впрочем, для ответа на последний вопрос надо привести и тексты. Утреннюю молитву ламаиста мы слышали. Для удобства сопоставления возьмем молитву православного христианина, обращенную не к Богу, но к Ангелу Хранителю: «Святый Ангеле, предстояй окаянной моей души и страстной моей жизни, не остави мене грешнаго, ниже отступи от мене за невоздержание мое. Не даждь места лукавому демону обладати мною, насильством смертнаго сего телесе; укрепи бедствующую и худую мою руку и настави мя на путь спасения. Ей, святый Ангеле Божий, хранителю и покровителю окаянныя моея души и тела, вся мне прости, еликими тя оскорбих во вся дни живота моего, и аще что согреших в прешедшую нощь сию, покрый мя в настоящий день, и сохрани мя от всякаго искушения противнаго, да ни в коем гресе прогневаю Бога, и молися за мя ко Господу, да утвердит мя в страсе Своем, и достойна покажет мя раба Своея благости. Аминь».

Как справедливо отмечает Л. Юзефович, «Архангела Михаила, Архистратига Небесных Сил, при всей его воинственности трудно представить в диадеме из отрубленных голов, сжимающим в зубах окровавленные внутренности противников христианства. Пусть даже подобные физиологические детали были символами борьбы духовной, сам этот метафорический язык, принципиально отличный от христианского, должен был волновать Унгерна» [9].

Впрочем, в тибетской «Шамбале» доходило и до практики. «Мне, пробывшему тогда полтора десятка лет среди монголов, казался странным разговор со служителем, буддийским ламой, представителем движения «Щади все живое», – разговор о возможности существования человеческих жертвоприношений» [10]… И однако, в невероятном пришлось удостовериться. Человеческие жертвоприношения дожили у северных буддистов до ХХ в.

  1. Черняк И. У «охотников за головами» // Огонек. 1995. № 20. С. 68–71. ^
  2. Рабиндранат Р. Махарадж: Смерть одного гуру. Новосибирск, 1995. С. 12. ^
  3. «Как свидетельствуют тибетские предания, долог был путь принцессы в Лхасу. Он длился два или три года. За это время принцесса полюбила тибетского посла и родила от него ребенка» (Кычанов Е.И., Савицкий Л.С. Люди и боги страны снегов: Очерк истории Тибета и его культуры. М., 1975. С. 37). ^
  4. Кычанов Е.И., Савицкий Л.С. Люди и боги страны снегов… С. 45. ^
  5. См.: Давид-Ноэль А. Мистики и маги Тибета. М., 1991. С. 108. ^
  6. Письма Елены Рерих, 1929–1938 гг. Т. 1. С. 143. ^
  7. О духовном облике этого человека и, соответственно, об идеале духовного устроения буддиста тибетские предания говорят так: «После этого Падмасамбхава прибыл к цэнпо. Цэнпо Тибета был окружен придворными. Гуру Падмасамбхава подумал: «Я не рожден лоном женщины, я рожден волшебным образом цветком лотоса, как был рожден милосердный бодхисаттва Авалокитешвара. Поэтому меня зовут «Рожденный в лотосе» (Падмасамбхава). Я – религиозный царь, который правит страной…

    И обладаю более высоким происхождением, чем цэнпо этой дурной страны Тибет. Цэнпо весьма невежествен, а я очень искусен во всех пяти пилах знания. Я достиг состояния будды в течение одной жизни, как и Шакьямуни, и я больше не буду знать ни рождения, ни смерти. Цэнпо пригласил меня сюда потому, что нуждается во мне больше, чем я в нем. Поэтому он должен почтительно приветствовать меня первым. Но я должен ответить цэнпо на его приветствие, а это поколеблет величие буддизма. Если же не отвечу приветствием на его приветствие, то цэнпо рассердится. И все-таки я не буду приветствовать этого великого цэнпо!» Цэнпо Трисонг Децэн, великий правитель Тибета, подумал: «Я – господин всего народа Тибета. Бодхисаттвы приветствуют меня первым. И этот гуру также должен приветствовать меня первым». Гуру Падмасамбхава благодаря своей волшебной силе узнал мысли цэнпо и спел такую песню о своей магической силе и могуществе: «Будды прошлого и настоящего времени появлялись из лона женщины, накапливая в предыдущих, неисчислимо долгих, кальпах заслуги и божественное значение. Таков же будет путь и будды будущего времени. Но я – будда, который рожден в лотосе. Я знаю пути приобретения заслуг и владею даром проницательности, которые получил свыше. Я искусен в обучении буддийскому канону и тантрам. Я искусно рассказываю о всех путях спасения от страданий. Я – закон, который рожден в лотосе, и лучше других сведущ в религиозной практике. Я ношу шафрановую, желтую одежду монаха. Я – величайший йогин-тантрист. Я – рожденное в лотосе собрание наставлений, включающее также способность проникновения в истинную сущность вещей и пути совершения этого… мои знания выше неба.

    Я понимаю причины и последствия деяний лучше, чем кто-либо другой. Я–лама, рожденный в лотосе, владею теми знаниями, которые передаются тайно». Услышав это, цэнпо понял свое заблуждение, почтительно первый приветствовал гуру Падмасам-бхаву» (Кычанов Е.И., Савицкий Л.С. Люди и боги страны снегов… С. 206–207). Для сравнения: «В святом человеке должно быть столько же святости, сколько и непонимания своей святости» (Архиеп. Иоанн (Шаховской). Биография юности. Париж, 1977. С. 143). ^

  8. Позднеев А.М. Очерки быта буддийских монастырей и буддийского духовенства в Монголии в связи с отношением сего последнего к народу. СПб., 1887. С. 329–338. ^
  9. Юзефович Л. Самодержец пустыни: Феномен судьбы барона Р.Ф. Унгерн-Штернберга. М., 1993. С. 152. Барон Унгерн, один из самых жестоких деятелей Гражданской войны, был буддистом и никогда не был христианином. Тень его и поныне витает над Россией: «Бывший соратник Шойгу по корпусу спасателей рассказывал: “Каждый вечер Сережа начинал рассказывать о жизни барона Унгерна. Мог рассказывать часами, и было видно, что он совершенно «повернут» на этом персонаже… Барон Унгерн верил в свою избранность, в магию чисел, в мистику. Его постоянно окружали астрологи, предсказатели, гадалки. Шойгу тоже уверен в своем особом предназначении и не чужд мистики. Услугами так называемых «экстрасенсов» он пользуется постоянно”» (Дейч М. Шкура неубитого медведя // Московский комсомолец. 2000. 25 февраля). Напомню, что Сергей Шойгу – министр МЧС, лидер правительственной партии «Единство»… ^
  10. Бурдуков А.В. Человеческие жертвоприношения у современных монголов // Сибирские огни. 1927. № 3. С. 185. ^

Часть 2

Вот, например, одно из деяний знаменитого Тушегун-ламы (или Джа-ламы), считавшего себя воплощением Махакалы, Великого чернобога, «почти полвека будоражившего степь, вселявшего ужас в кочевников и признанного при жизни святым» [1]. В августе 1912 г. после боя в китайской крепости Кобдо монголы захватили 35 китайских торговцев (не солдат, заметьте, – купцов). Над ними было решено исполнить древний тантристский ритуал «освящения знамен». «Созывая народ в гудящие раковины, ламы вынесли обтянутые человеческой кожей дамары – барабаны, музыкальные инструменты из полых человеческих костей, горшочки с кровью для демонов. Ламы высокого и низкого рангов одинаково с трудом пробирались сквозь толпу… Проворно донага раздели жертвы. Руки и ноги им заломили за спину, голову откинули назад, привязывая косицу к связанным рукам и ногам так, чтобы торчала вперед грудь жертвы. Громче забормотали молитвы и заклинания ламы, поспешнее становилось жуткое пение. Вперед вышел Джа-лама, как все ламы, с непокрытой головой, в красной мантии. Пробормотав слова молитвы, он встал на колени перед первым из связанных китайцев, взял в левую руку короткий серпообразный жертвенный нож. Мгновенно левой рукой вонзив нож в грудь, Джа-лама вырвал правой всё трепещущее сердце. Хлынувшей кровью хайлар-монголы написали на полотнище «формулы заклинаний», которые гарантировали бы монголам помощь докшитов, оценивших их победу. Потом Джа-лама положил окровавленное сердце в приготовленную габалу – чашу, которая на самом деле была оправленной в серебро верхней частью человеческого черепа. И снова крик новой жертвы, пока наконец все пять знамен не были расписаны кровью сердец. Коротким ударом ножа в череп вскрывали его ламы, опуская тут же теплые мозги в габалу к мертвым сердцам…

Настал черед следующих пяти жертв, в том числе пленного сарта. К нему первому подошел Джа-лама. Пронзительное «аллах-иль-аллах» разнеслось по долине, когда он шилообразной человеческой костью вскрыл сарту артерии и стал выпускать хлынувшую кровь в габалу. Сарт умирал как истинный мусульманин: он бормотал предсмертную молитву, обратив взор в сторону родных мест, пока не упал на траву. Его четверым товарищам было не лучше: медленно истекали они кровью. Джа-лама обрызгал ею, кровью умиравших врагов, стоявших поблизости и дрожавших от страха цириков <солдат>. Бездыханных жертв бросали в костер» [2]. Когда чиновник князя подоспел к месту жертвоприношения и попытался остановить его, утверждая, что по «желтой вере» таких ритуалов не положено, ему возразили: «“Джа-богдо-лама исполняет тантра-приношение по стародавнему обычаю, как передают негласные, тайные предания. Его приказ для нас – главный! Так велит поступать с врагами религии Махакала”» [3]. И в самом деле, что значит слово князя перед авторитетом святого! И он даже больше, чем святой: «Махакала первоначально был одним из образов Шивы как разрушителя мира» [4].

Махакалу «ламы-иконописцы обязаны были изображать всегда с мечом или ножом, на фоне очищающего огня, с широко раскрытым ртом, готовым впиться в сердце врага «желтой веры», выпить его неостывшую кровь. Этот докшит (по-тибетски) и дхармапала (на санскрите) не просто побеждает Зло, но испытывает блаженство при виде мук носителя этого Зла» [5]. Это отнюдь не образ демонических сил, не облик зла. Нет, это облик покровителя «желтой веры», облик тех сил, что защищают тибетский буддизм. Его и подобных ему духов в ламаизме называют «Восемь ужасных» (Махакала, Цаган-Махакала, Эрлик-Хан, Охин-Тэнгри, Дурбэн-Нигурту, Намсарай, Чжамсаран, Памба) [6].

Махакала – демон, сам не способный достичь «нирваны», но, покоренный Падмасамбхавой и иными буддийскими подвижниками, он «обречен вечно сражаться с теми, кто препятствует распространению буддизма, причиняет зло людям или мешает им совершать священные обряды» [7].

Далай-ламы (по признанию нынешнего Далай-ламы XIV) с детства связаны с чернобогом Махакалой: «Вскоре после моего рождения на крыше нашего дома поселилась пара ворон. Это представляет особый интерес, поскольку подобные вещи происходили и после рождения первого, седьмого, восьмого и двенадцатого Далай-лам. Позднее, когда Далай-лама Первый вырос и достиг высот в своей духовной практике, он во время медитации установил прямой контакт с божеством-защитником Махакалой. И тогда Махакала сказал ему: «Тот, кто, подобно тебе, утверждает учение буддизма, нуждается в защитнике вроде меня». Так что, как мы видим, между Махакалой, воронами и Далай-ламами определенно существует связь» [8]. Кроме того, нынешний лауреат Нобелевской премии мира не прочь поработать с демонами и «божественными палачами»: «Для того, чтобы иметь дело с так называемыми гневными защитниками, мы сами должны достичь определенного уровня внутреннего развития. Когда человек достигает некоторых результатов или стабильности в своей йогической практике, особенно в йоге божеств, и развивает в себе гордость этого божества, то он обретает способность использовать различных защитников и различные божества. Вот это правильный путь… Я проводил посвящения Калачакры. При этом я всегда мысленно представлял различных защитников тибетского народа, тибетского сообщества… Эти божества могут оказывать влияние на события, происходящие в мире» [9].

Далай-лама не досказал лишь то, что для того, чтобы повлиять на сами «гневные божества» и понудить их «оказывать влияние на события, происходящие в мире», нужно прибегнуть к тайным тантрическим обрядам. То, что совершал Джа-лама, не вакханалия сумасшедшего; совершенное им жертвоприношение «доступно лишь тем немногим, согласно тантризму, кто овладел обетами алмазной колесницы Ваджры» [10].

Джа-лама – не сумасшедший извращенец. Ю. Рерих пишет, что Джа-лама – «знаток тайн своей религии», который «изучал трудные для понимания трактаты по буддийской метафизике… обладал глубокими познаниями в области буддийской метафизики и тайн тантрических учений и пользовался большим авторитетом среди высших монгольских лам» [11].

То, что Джа-лама делал редко, вполне постоянно «прообразовывалось» обычными ламаистскими обрядами. Например, в юрте у Джа-ламы висел «тулум» – кожа, содранная в 1913 г. с пленного киргиза без разрезов, мешком, искусно просоленная и просушенная. Это не боевой трофей, но необходимая молитвенная принадлежность. «Есть такие моления лам, когда требуется расстелить на полу перед собой кожу Мангуса, воплощения зла; другое дело, что за неимением ее расстилают кусок белой ткани, символизирующей «тулум» Мангуса. Поскольку Джа-лама начал строить большой монастырь, кожа врага была нужна ему для будущих хуралов, молебствий» [12].

«Тулум», сопровождавший Джа-ламу в его странствиях, интересен еще вот чем. Каждый народ, каждый город старается, помимо почитания Единого Небесного Отца (если они еще о Нем помнят), обрести более «близкого» духовного покровителя. Москва своим покровителем чтит вмч. Георгия Победоносца, а Петербург – блгв. вел. кн. Александра Невского. В античности Афина Паллада считалась покровительницей Афин, а Артемида – Эфеса… Кого же ламаисты считают покровителем своей священной столицы – Лхасы? Богиню Лхамо. Она всегда изображается скачущей по морю крови на муле, покрытом страшной попоной – «тулумом», сделанным из кожи ее сына, которого она сама убила за измену «желтой вере» [13]…

Обряды Джа-ламы были не настолько «эзотеричны», чтобы никто другой их не практиковал. Когда один из сподвижников Джа-ламы Максаржав в 1921 г. совершил переворот, он не просто уничтожил белый гарнизон (отряд атамана Казанцева – часть унгерновской дивизии). Сердце есаула Ванданова (бурята-буддиста) было съедено. «При появлении в лагере Ванданова чеджин-лама сразу же впал в транс, воплотившееся в него божество требовало себе в жертву трепещущее сердце Ванданова. Ванданова расстреляли, а вынутое сердце было поднесено беснующемуся чеджину, который в экстазе его съел. Позднее он говорил, что во время транса действует божество, а не он, оно и съело сердце Ванданова» [14].

Ванданов был принесен в жертву при совершении все того же ритуала «освящения знамен». Но знамя на этот раз было уже – красное, большевистское. И командир красных монголов Максаржав вскоре был награжден советским орденом Красного Знамени…

Вскоре в плен к «красномонголам» (термин А. Бурдукова) попал фельдфебель Филимонов из Бийска. И на этот раз сердце пленного было принесено в жертву красному знамени и съедено. Совершал обряд все тот же бывший при Максаржаве чеджин (чойджин)-лама [15]. «Интересно, что в современных случаях человеческих жертвоприношений инициаторами являются представители высшего ламства – Джа-лама и чеджин» [16].

Так что речь идет не об эксцессе. Речь идет о традиции. Естественно, «эзотерической»… В северном буддизме в обиходе «храмовые духовые инструменты из человеческих костей и из этого же материала изготовленные зерна ламских четок… Габала изготавливалась из черепа девственника, умершего естественной смертью и не убившего ни одного живого существа. В нее наливалась кровь жертвенных животных для призывания грозных дхармапала» [17]. В медицине охотно использовались человеческие органы [18], методы целительства способны были приводить в оторопь [19], а медицинская этика официально не рекомендовала оказывать помощь любому больному: «Если больной причинял вред вере, был известен как недруг властей и монашеского братства, то такого больного завещается оставить, хотя бы и были средства для его врачевания, так как такое врачевание поведет только ко злу и людским нареканиям» [20].

Когда людям рассказываешь о таких страничках буддийских верований и практик, реакция следует вполне стандартная: «Да не может такого быть. Ведь всем известно, что буддизм самая миролюбивая религия на земле! Это или выдумка, или вы все понимаете неверно: это всего лишь аллегории, метафоры!» Ну во-первых, мы видели, что эти метафоры легко могут превращаться в практику даже у весьма образованных лам. А во-вторых, простые верующие уж тем более склонны все это воспринимать весьма конкретно. О том, что между подобными медитациями и колдовской практикой и жертвоприношениями не было слишком большого разрыва, я заключаю из такого, например, свидетельства: «Проклятия произносились над питьевой водой; этот ритуал – начу – вошел даже в тибетские буддийские обряды. Другое распространенное проклятие заключалось в зарывании в землю «имени» и изображения врага и в обращении к божествам с призывом убить врага» [21].

Но люди до такой степени затерроризированы идеей обязательного «мира между религиями», настолько пленены пропагандой их «равноценности» (при предполагаемом превосходстве буддизма над христианством), что даже Инесса Ломакина, в книге которой о Джа-ламе столько страшных страниц, считает необходимым делать реверансы в адрес «мудрости ламаизма». «Молодая женщина – член буддийской общины Санкт-Петербурга, прочтя часть рукописи, спросила меня: «К чему все эти ужасы, эти жертвоприношения? Буддист не сорвет травинку, благословляя все растущее и живущее на земле. Или Вы против возрождения ламаизма?» Нет-нет, не против; любая вера сейчас, наверное, во благо. Только ламаизм – вера особая, вобравшая мудрость Степи» [22]. Конечно, вырывать сердца из груди живых людей – это идет «во благо» человека. «Карма» убитого от этого становится лучше…

Нет, это не шутка. «В буддийском каноне есть сочинения, например, «Ньяятрайяпрадипа», которые разрешают в некоторых случаях убийство человека. Если кто-то ведет жизнь, полную злых дел, приносящих много несчастий, то такую жизнь можно пресечь, потому что тогда эта злая личность, погрязшая в грехах и заблуждениях, быстрее возродится вновь. Гневные тантрические божества существуют еще и потому, что должны защищать учение Шакьямуни всеми возможными способами. Богиня Лхамо, явившись во сне Палдже Дордже в своем гневном образе, повелела убить грешного цэнпо во имя исполнения долга по защите буддизма» [23].

Для Унгерна и Джа-ламы «кровь на лепестках буддийского лотоса казалась чем-то вполне ему соприродным и естественным» [24]. Когда Бурдуков поинтересовался у Джа-ламы, как, будучи буддийским монахом, он может носить оружие, сражаться и убивать, Джа-лама ответил: «Эта истина («Щади все живое») для тех, кто стремится к совершенству, но не для совершенных. Как человек, взошедший на гору, должен спуститься вниз, так и совершенные должны стремиться вниз, в мир, – служить на благо других, принимать на себя грехи других. Если совершенный знает, что какой-то человек может погубить тысячу себе подобных и причинить бедствие народу, такого человека он может убить, чтобы спасти тысячу и избавить от бедствия народ. Убийством он очистит душу грешника, приняв его грехи на себя» [25]. Так что буддизм в состоянии предложить оправдания для преступлений, совершаемых своими адептами.

Но, несмотря на это, с поразительной навязчивостью в современной (как оккультной, так и светской) пропаганде веротерпимость и миролюбие буддизма противопоставляются «кровожадности» христиан. Постоянно мелькают заявления типа: «Буддисты – единственные из всех верующих, которые за 2,5 тысячи лет никогда не были причиной кровопролития. Буддисты никогда не начинали войн, тем более братоубийственных, гражданских. Они не насаждали (в отличие от христиан) свою религию огнем и мечом» [26]. «Единственная в мире религия, которая не запятнала себя кровью, – буддизм» [27].

Что ж, сначала насчет «огня». В 1258 г. монгольский хан Хубилай созвал собор, на котором выступили представители даосистов и буддистов. Согласно буддийской версии, на этом соборе не было философских дискуссий. Все решила магия: «Только один лама хранил молчание. Наконец он, насмешливо улыбнувшись, сказал: «Великий император! Прикажи каждому из нас продемонстрировать мощь своих богов, совершив чудо, а потом суди, чей Бог лучше». Хубилай-хан, последовав совету, приказал <даосским. – А.К.> ламам показать, на что способны их боги, но сконфуженные ламы только молчали, расписавшись в собственном бессилии. «Тогда сам покажи могущество твоих богов», – сказал император ламе, поставившему такое условие. Лама, не говоря ни слова, посмотрел на императора долгим взором, затем перевел взгляд на всех собравшихся и простер перед собой руки. В ту же минуту золотой кубок императора оторвался от стола и поплыл к губам властелина. Сделав глоток, император почувствовал сладостный вкус напитка. Все стояли как громом пораженные, а император произнес: «Твой бог станет и моим богом; ему будут молиться все мои подданные. Но расскажи, какой ты веры?» – “Учение мудрейшего Будды – моя вера”» [28]. В итоге – «результатом этого собора было осуждение даосистов, причем книги их были сожжены» [29].

Упоминаниями о сожжениях книг оппонентов пестрит религиозная история буддийского Тибета: «Знание чудодейственных заклинаний помогло Падмасамбхаве победить духов, демонов и драконов, обитавших в Тибете. В долине Тхоикхар был организован диспут, на котором Падмасамбхава и Шантиракшита победили служителей религии бон, и она была запрещена. Цэнпо запретил жертвоприношения животных и бонские рукописи…. Начались преследования ярых приверженцев бон. Книги их заточили в пещеру Брагмаре, часть сожгли, а часть утопили… Рукописи бон были уничтожены» [30].

Теперь – о мече… Здесь также стоит модное мнение сопоставить с суждением историка: «Большинство западных буддологов подчеркивает «мирный» характер учения буддизма по сравнению с исламом и христианством, словно забывая о том, что многие правители древнего и средневекового Востока именовались в буддизме «чакравартинами», «бодхисаттвами», «буддхараджами», хотя некоторые из них отличались крайней жестокостью и известны истреблениями целых народов, например, Ашока, Чингисхан и др. Причем в истории зафиксировано множество случаев, когда агрессия оправдывалась религиозными целями: войны на острове Шри-Ланка за обладание зубом Будды, поход бирманского царя Ануруддхи на государство Тхатон якобы ради получения палийского закона и т.д.

Э.О. Берзин отмечает, что «борьба за разрушение государств старого типа и создание государств нового типа, как это всегда бывало в средневековье, велась под религиозными лозунгами. Так, на поверхности событий мы видим борьбу буддизма хинаяны против буддизма махаяны в Таиланде, Кампучии, Лаосе, борьбу старых анимистических культов против буддизма хинаяны в Бирме, борьбу конфуцианства против буддизма махаяны во Вьетнаме, наконец, борьбу синкретической религии буддизм-индуизм против жрецов каждой из этих религий в отдельности в Индонезии». Необходимость и справедливость захватнической политики правителей, которые покровительствовали «сангхе» и «дхарме», идеологи буддизма оправдывают ссылками на эдикты Ашоки, являющиеся канонизированной экзегетикой буддизма тхеравады, и на канонизированный трактат «Милиндапаньха», а в целом рассматривают природу этих войн через концепцию «чакравартина». Следует отметить, что политика «дхармавиджаи» (досл. «завоевание с помощью дхармы») известна в странах южного буддизма как часть концепции «чакравартина», согласно которой правитель обязан распространять «дхарму» на соседние страны, т.е. завоевательные походы – это его долг» [31].

В Китае «императоры, благоволившие к буддизму, как правило, подвергают гонению даосизм, и наоборот» [32].

  1. Ломакина И. Голова Джа-ламы // Наука и религия. 1992. № 1. ^
  2. Ломакина И. Голова Джа-ламы. Улан-Удэ; СПб., 1993. С. 74–76. («Об этом необычном торжестве мне рассказывал как сам Джа-лама, так и его приближенные», – свидетельствует А. Бурдуков (см.: Бурдуков А.В. Человеческие жертвоприношения… С. 185), хотя в его статье нет описания тех ритуалов, которые И. Ломакина приводит, очевидно, по иным источникам). ^
  3. Там же. ^
  4. Давид-Ноэль А. Мистики и маги Тибета. С. 39. ^
  5. Ломакина И. Голова Джа-ламы. Улан-Удэ; СПб. С. 6–7. ^
  6. См.: Юзефович Л. Самодержец пустыни… С. 151. ^
  7. Юзефович Л. Самодержец пустыни… С. 91. ^
  8. Интервью Далай-ламы XIV с Дж. Аведоном // Путь к себе. 1995. № 3. С. 9. ^
  9. Интервью Далай-ламы XIV… // Путь к себе. 1995. № 4. С. 31 и 39. Вновь напомню, кто именно мыслится защитником буддийской веры: «Любой бодхисаттва… когда, – что часто случается, – он существует в двух ипостасях, одна из которых благая, а другая – гневная, то, как правило, именно последняя выбирается защитником» (Дэви-Неел А. Посвящение и посвященные в Тибете. С. 51). ^
  10. Ломакина И. Голова Джа-ламы. Улан-Удэ; СПб. С. 73. ^
  11. Рерих Ю.Н. Монголия. Путь завоевателей // Рерих Ю.Н. Тибет и Центральная Азия. Самара, 1999. С. 307–309. Ю. Рерих, кстати, в курсе жертвоприношений, совершенных Джа-ламой в Кобдо. Его цифра, правда, другая: «Город был сожжен, а население убито. После победы были схвачены десять местных торговцев, китайцев и мусульман, и по приказу Джа-ламы принесены в жертву в тайном ритуале. Им рассекли грудь и вырвали сердца, и Джа-лама лично освятил человеческой кровью монгольские воинские знамена и окропил войска» (Там же. С. 310). ^
  12. Ломакина И. Голова Джа-ламы. Улан-Удэ; СПб. С. 210. ^
  13. Ломакина И. Голова Джа-ламы. Улан-Удэ; СПб. С. 78. ^
  14. Бурдуков А.В. Человеческие жертвоприношения… С. 188. ^
  15. Там же. С. 188; ср.: Ломакина И. Голова Джа-ламы. Улан-Удэ; СПб. С. 210. ^
  16. Бурдуков А.В. Человеческие жертвоприношения… С. 189. ^
  17. Юзефович Л. Самодержец пустыни… С. 149. ^
  18. «В тибетской медицине мясо, сало, череп человека и многое другое употребляются в качестве лекарств. Человеческое мясо и сало преимущественно берутся от казненных» (Бурдуков А.В. Человеческие жертвоприношения… С. 189.) ^
  19. «Для продления жизни очень полезным считалось поваляться на камне, на котором рассекались трупы. Особенно ценился в данном случае камень у обители отшельников Пабонха, близ монастыря Сера, по преданию происходивший с родины буддизма. Сам Далай-лама не брезговал покататься нагишом на этом выпачканном и отполированном трупами камне» (Кычанов Е.И., Савицкий Л.С. Люди и боги страны снегов… С. 238). ^
  20. Учебник тибетской медицины. СПб., 1908. С. 359. ^
  21. Кычанов Е.И., Савицкий Л.С. Люди и боги страны снегов… С. 240. ^
  22. Ломакина И. Голова Джа-ламы. Улан-Удэ; СПб. С. 208–209. ^
  23. Кычанов Е.И., Савицкий Л.С. Люди и боги страны снегов… С. 209. Речь идет о том, что в 842 г. буддийский монах-отшельник Лхалунг Палдже Дордже убил тибетского властителя, сторонника религии бон, Ланг Дарму. ^
  24. Юзефович Л. Самодержец пустыни… С. 156. ^
  25. Цит. по: Там же. С. 153. ^
  26. Дмитриева Л. «Карма» в свете «Тайной Доктрины» Е.П. Блаватской и «Агни Йоги» Рерихов: Спецкурс лекций по основам эзотерической философии, прочитанный в Государственном университете Молдовы и Международном независимом университете в 1993–1995 гг. // Тематическое приложение к газете «Агни Священный». Кишинев, 1996. Беседа 9. С. 118. ^
  27. Дмитриева Л. «Тайная Доктрина» Елены Блаватской в некоторых понятиях и символах. Магнитогорск, 1994. Ч. 2: Антропогенезис. С. 551. ^
  28. Оссендовский Ф. И звери, и люди, и боги. М., 1994. С. 293–294. ^
  29. Рерих Ю.Н. Монголо-тибетские отношения в XIII и XIV вв. // Рерих Ю.Н. Тибет и Центральная Азия. С. 146. ^
  30. Кычанов Е.И., Савицкий Л.С. Люди и боги страны снегов… С. 207, 46, 205. ^
  31. Корнев В.И. Буддизм и общество в странах Южной и Юго-Восточной Азии. М., 1987. С. 186–187. ^
  32. Элиаде М., Кулиано И. Словарь религий, обрядов и верований. М.; СПб., 1997. С. 114. ^

Часть 3

В Тибете «с приходом буддизма древняя религия бон преследовалась и вытеснялась в отдаленные пограничные районы» [1]. Придя во второй половине VIII в. к власти в Тибете, буддисты оттесняют от престола своих религиозных и политических оппонентов, которые «были, по одним данным, убиты, по другим – заживо замурованы в гробницу, по третьим, объясняющим наличие двух первых версий, – переведены в разряд «живых мертвых»… На смену человеческим жертвоприношениям пришел институт «живых мертвых», людей, отказавшихся от жизни в обществе и обязанных доживать свои дни у могилы. «Живым мертвым», поселенным возле погребального комплекса, запрещалось видеть живых людей и разговаривать с ними. «Живые мертвые» принимали жертвы, приносимые покойному, а сами ели ту пищу и носили те одежды, которые периодически приносили им живые родственники. Приближаясь к могиле, родственники «живых мертвых» трубили в рог, и по их сигналу «живые мертвые» должны были немедленно скрыться. Оставив в условленном месте запас пищи и одежды, родственники удалялись, извещая «живых мертвых» о своем уходе новыми сигналами рога» [2].

Впрочем, и спустя сто лет положение буддизма не было прочным: буддийских монахов осмеивали и преследовали. Ралпачан вынужден был издать указ, гласивший: «Тот, кто будет с ненавистью указывать пальцем на моих монахов и будет злобно смотреть на них, тому выколют глаз, отрубят палец» [3].

Аналогичный закон был издан и в XVI в.: «Любой, кто оскорбит монаха или ламу, будет сурово наказан. Если мы узнаем, что кто-то тайно хранит статуэтки с изображениями умерших, мы разрушим дом того, кто скрывал их. Вместо них люди могут держать в своих домах изображения Ешей Гонпо» [4]. И вообще во всю историю Тибета «наказания за преступления против религии были жестоки: содержание в темнице и битье плетьми, отсечение рук, ног, смертная казнь» [5].

Так что были и насилия буддистов над иноверцами.

Были – вопреки рерихианскому мифу – и гражданские войны между самими буддистами. Буддийские секты самого Тибета, бывало, выясняли отношения между собой не на философских диспутах, а с оружием в руках. В 794 г. в монастыре Самьяй прошел диспут между двумя буддийскими сектами. «Закончился диспут совсем не мирно. Хашанг и некоторые представители его школы были забиты камнями, а несколько позже китайские буддисты и их приверженцы убили Камалашилу» [6]. Позднее «благочестивые обители обладали также и целыми боевыми дружинами монахов… В ту далекую эпоху (в XVI в.) религиозные секты Тибета, которые можно сравнить с католическими монашескими орденами, вели беспрестанные войны за власть над страной. Основным соперником «желтошапочников» Гелугпы были «красношапочники» Кармапы. В самый кульминационный момент войны между «красными» и «желтыми» последние решили привлечь на свою сторону племена джунгар, хошутов и торгоутов. Главой их племенного союза считался Турул-байхур, более известный как Гуши-хан. В 1642 г. его армия разгромила боевые отряды Кармапы, а вождь союзников передал верховную власть над Тибетом Далай-ламе V – Агван-Ловсан-Чжямцо, прозванному “Пятым Великим”» [7].

В ходе этих войн «ряд монастырей секты Гелугпа были силой превращены в монастыри секты Кармапа» [8]. И напротив, «в 1648 г. ряд монастырей враждебных сект были насильно преобразованы в монастыри секты Гелугпа» [9].

Чтобы убедиться, что речь идет о чисто религиозной войне, развязанной с религиозными целями, приведу описание тех же событий в изложении Блаватской: «Лама Дукпа-шаб-тунг с армией монахов захватил Бутан, где объявил себя ламой Рим-поче, но вскоре был разбит тибетской армией с помощью китайских войск «желтых шапок». Он был вынужден принять определенные условия, одно из которых давало ему полномочия духовной власти над «красными шапками» Бутана при том условии, что он согласится на свое перерождение в Лхасе и объявит, что таков будет закон навсегда. Так все последующие ламы Рим-поче рождались в Лхасе. По второму пункту предлагаемых условий ламы Рим-поче должны были препятствовать публичным демонстрациям обрядов колдовства и заклинаний; по третьему – ежегодно должна была вноситься определенная сумма денег на содержание ламаистского монастыря» [10].

А вот и сам термин, который европейские буддофилы так боятся приблизить к предмету своей идеализации: «Три посла Гелугпы прибыли к джунгарам, чтобы побудить их начать религиозную войну с врагами веры» [11].

А вот уже не война, а прямая инквизиция – казнь безоружных инаковерующих: «1640-е гг. … Установление правления Далай-ламы V над Тибетом с помощью монгольского оружия не прошло гладко. В Гьянцзе вспыхнуло восстание, руководимое сектой Кармапа. Затем восстало Конгпо. Восстания были жестоко подавлены объединенными усилиями монгольских отрядов Гуши-хана и войск правительства Далай-ламы. Содержавшиеся до этого в тюрьмах Лхасы лидеры Кармапы были казнены» [12].

Пытки, кстати, буддисты могли применять весьма изощренные: «В 1864 г. регент Тибета при Далай-ламе XII приказал у входа в свою канцелярию всегда держать свежеснятую шкуру быка или яка. Провинившихся немедленно после установления вины заворачивали в еще сырую шкуру, которая, высыхая под солнцем, стальным панцирем, как обручем, стягивала жертву, причиняя ей страшные мучения, после чего ослушника бросали в воду, где он и тонул» [13].

Упомянув о новых восстаниях против власти «желтошапочной» секты Гелугпы и Далай-ламы V в 1670-е гг., которые были потоплены в крови тибетскими и монгольскими войсками, историки заключают: «Как можно видеть, буддисты воевали, отнюдь не пугаясь крови и жестокостей, сражаясь при этом не только во славу буддизма вообще, но и за право существования отдельных буддийских сект, которые часто любыми средствами стремились захватить и удержать власть» [14].

И поныне буддийские монахи готовы кулаками отстаивать свои притязания. Вот информационное сообщение, прошедшее по Общественному Российскому Телевидению (ОРТ) от 12.10 1999 г.: «В Сеуле прошли массовые беспорядки с участием монахов главного буддийского храма Южной Кореи – обители Шо-Гё. Тяжело ранены более десяти человек. Во время штурма храма «святые отцы» пустили в ход дубинки и складные лестницы. Охрана отбивалась с помощью брандспойтов. К кровавым столкновениям в Сеуле привели амбиции владыки «Просветленных Реформаторов» – так называют себя сторонники ордена Шо-Гё. В нарушение устава его владыка третий раз подряд самовольно занял этот пост и забаррикадировался в храме. Решающее слово в религиозном споре осталось за полицией – власти вывели на улицы сотни блюстителей порядка» (http://www.ortv.ru/index.htm).

А в буддийско-синтоистской Японии уже лилась кровь христиан. До начала гонений в стране насчитывалось около 300 000 христиан. И это было сочтено угрозой для национальной безопасности Японии и для благополучия буддийских монастырей. Христианство было объявлено вне закона. В 1623 г. было казнено 27 христиан. В 1618–1621 гг. – убито 50 христиан-японцев. Следующий, 1622, год вошел в историю Японской церкви как «год великомучеников»: 30 христиан было обезглавлено и еще 25 сожжено заживо (из них – девять иностранных католических священников). Казнили всех, включая 90-летних старух и годовалых детей. И так продолжалось два с половиной века. Когда во второй половине XIX в. христианство было все же объявлено разрешенной религией, христиан в Японии осталось 100 000 (при этом историк отмечает, что мало кто из христиан отрекался – большинство предпочитало смерть) [15]. Философское освящение этим гонениям было дано трактатом «О вреде христианства», написанным буддийским монахом Судэном [16].

Технология этих гонений описывается архим. Сергием (Страгородским) – будущим Патриархом Московским и всея Руси, в 1890–1893 гг. несшим послушание православного миссионера в Японии: «Первые христиане окрещены были поспешно и без подробного обучения, а священников <после начала гонений на католичество. – А.К.> не было. Но все они понимали завет своих отцов и хранили веру, хотя и знали ее крайне плохо, с трудом отличая Богоматерь от Кваннон. Иконы открыто держать нельзя было: их заделывали в штукатурку стены, и на эту стену молились. Иногда христианские изображения делали на манер буддийских. Например, в японском буддизме богиня Кваннон иногда изображается в виде женщины с ребенком на руках. Нигде, кроме Японии, такого изображения нет, но и в Японии его происхождение загадочно. Некоторые и думают, что это на самом деле изображение Богоматери, бывшее в ходу среди тайных христиан, а потом перешедшее и к язычникам… Потомки казненных христиан до семи поколений объявлены были подозрительными и находились под надзором полиции (говорят, что некоторые были под надзором до самого падения … правительства в шестидесятых годах XIX столетия).

Каждый год они должны были приходить в известный буддийский храм и здесь давать письменное отречение от христианства. А чтобы не было каких-либо ложных показаний, подозреваемых заставляли тут же попирать ногами христианскую икону. До сих пор сохранились такие иконы, литые из меди. Они очень стерты ногами попиравших, но особенно стерты, прямо ямами, их края, выступавшие вокруг иконы в виде рамы. Не имея решимости открыто отказаться от попирания своей святыни, христиане становились на края и избегали, таким образом, касаться самой иконы. К стыду европейцев нужно сказать, что эту лукавую меру подсказали японскому правительству протестанты-голландцы» [17]. Всего в XVII–XVIII вв. в Японии было замучено и убито до 280 000 христиан… [18]

В Корее христианам пришлось испытать не меньше: «Вся предыдущая история Корейской церкви, история в некоторых отношениях примерная, написана кровавыми буквами. История эта громко заявляет о том, какою массою крови и ужасных бедствий, гонений приобрели и отстаивали корейцы свое верование, и не только отстаивали, но и отстаивают, ибо пролитие крови христиан-корейцев и гонения на них не прекращаются до наших дней, и еще недавно (1900 г.) на острове Квельпарт и на островах юго-западного побережья Кореи произошли неслыханные по жестокости избиения христиан озверевшей грубой чернью, науськанной злонамеренными людьми из-за угла. Христианство в Корее появилось около 1784 г. Первыми проповедниками веры были сами же корейцы, принявшие учение от некоего И-сен-хунн, сына корейского посланника в Китае, который, будучи с отцом своим в Пекине, принял веру от местных католических миссионеров и, прибыв на родину, начал проповедовать учение Христово среди своих сверстников. С течением времени, когда число верующих увеличилось, к ним стали проникать из того же Китая французские миссионеры. Пробирались они тайно, в платье простых кули (чернорабочих). Такая таинственность вызвана была тем, что Корея того времени являлась страной, въезд в которую иностранцам был запрещен под страхом смертной казни. Всякий осмеливавшийся проникнуть в страну жестоко карался, особенно миссионеры, пытавшиеся насаждать чуждую для этого замкнутого народа веру. Однако, несмотря на все строгости запретов, христианство не только проникло туда, но и нашло немало достойных последователей, что не могло укрыться от бдительного ока правительства, которое не замедлило начать жестокие гонения на приверженцев новой религии. Но это мало помогло делу. Христианство быстро распространялось по стране. Тогда власти решили окончательно ликвидировать христианское учение, и всех, кто подозревался в принадлежности к вере Христовой, приказано было предать огню и мечу; это касалось не только явных христиан, но и язычников – родственников христиан до седьмого поколения включительно… Мучители не щадили никого и ничего.

Палачи еле успевали сечь головы мученикам на специально изготовленной для сего гильотине. Многих живыми зарывали в землю, иных варили в кипящих котлах или просто побивали каменьями без суда и следствия. Имущество конфисковывалось правительством или расхищалось палачами. Гонения продолжались с теми или иными промежутками почти целое столетие, т.е. с 1784-го по 1872 г., когда христианство официально было уже признано терпимым (только терпимым!) в Корее. За этот продолжительный период корейцы насчитывают до восьми больших и малых гонений, чередовавшихся одно за другим; но самыми лютыми и жестокими считаются последние два, бывшие при королеве-регентше Ким в 1839–1846 гг., и при принце-регенте Тэ-вон-гуне в 1866–1870 гг. Насколько было жестоко последнее гонение, можно видеть из того, что за один 1870 г. было умерщвлено до 8 000 человек, не считая погибших от холода, голода и др. причин, приключившихся во время скитаний людей по горам и лесам страны. В числе прочих мученически скончавшихся известны в 1839 г. три и в 1866 г. семь французских миссионеров, из них три епископа: Имбер, Бернье и Давелуи – и семь священников. Всего же погибших корейцев считают десятками тысяч. Некоторые из них, как и скончавшиеся французские миссионеры, канонизированы уже Римско-католической церковью» [19].

И в России «миролюбивые» буддисты также, случалось, убивали и преследовали христиан. Об одном из таких случаев начальник калмыцкой миссии иеромонах Никодим (Ленкеевич), обративший за предыдущие два года в Православие 220 калмыков, писал в Святейший Синод 12 марта 1730 г.: «В 1729 г. я просил рассмотрение учинить об определении крещеным калмыкам к жительству удобного места и об охранении их от прочих иноверных калмыков, дабы не были в обиде и утеснении. А сего 1730 г. генваря в 5-й день владелец калмыцкий Дасанг, собрав войска ста в три человек, велел новокрещеных побрать и разбить до остатку, чтобы впредь не повадно было креститься их народу. И присланное войско от оного владельца крещеного Илью Табитея со всеми новокрещеными калмыками разбили до остатку и убили одного крещеного до смерти, двух ранили и взяли грабежом мужеска полу восемь человек, женска полу восемь, девочек 11, мальчиков четверо, всего 31 человек. А прочие ушли, оставя имение свое, и спаслись от оного войска… А как грабили, образы Божии иные в камыш покидали, иные с собой увезли» [20].

Весной 1757 г. три калмыцкие семьи выехали для принятия Крещения. По пути, как гласит сообщение Астраханской духовной консистории, «наехали на них на четырех лодках некрещеные калмыки, да еще поодаль от них на восьми лодках, всего до 50 человек, стреляли из ружей, били смертно, находившемуся при некрещеных калмыках школьнику Ивану Платонову прошибли голову даже до самого мозга, отчего он обеспамятствовал, а после того, чем его еще били и мучили, от сильного удара он не упомнит, был три дня в беспамятстве и доселе от побоев находится в тяжкой болезни; калмыков крещеных и некрещеных также били и грабили, но крещеные калмыки не стреляли, так как за неимением ружей стрелять им было нечем» [21].

Да и в унгерновской дивизии, о которой упоминалось выше, самую боеспособную часть составляла тибетская сотня, присланная барону Далай-ламой [22]. Значит, – были у тибетских лам и боевой опыт, и некоторые цели, ради достижения которых они не только имели войска, но и посылали их за пределы Тибета.

Разумеется, и история христианства имеет немало не самых чистых страниц. Но давайте в таком случае четко различать: историю христиан будем сравнивать с историей же буддистов, а вероучение христиан – с вероучением буддистов. Пока же популярные лекции и брошюрки предпочитают сплетни об «ужасах христианской инквизиции» перемежать рассказами о возвышенности буддийской этики, «не желающей зла ничему живому»…

Если кто-то пожелает упрекнуть меня в том, что я сосредоточился лишь на мрачных сторонах буддизма, я соглашусь с этим упреком. О буддийской философии и о ее рекламируемой глубине сегодня более чем достаточно публикаций. И чтобы их хоть как-то уравновесить – позвольте уж хотя бы одной книге напомнить о том, что есть в буддизме нерекламируемого, но от этого не перестающего быть. И не противопоставляйте мою «нетерпимость» теософской «открытости». Я всего лишь учусь у Елены Петровны Блаватской. Когда-то Блаватская поставила цель перед созданным ею Теософским обществом: ради противодействия христианской миссии в Индии организовать распространение среди язычников «доказательств, которые касаются практических результатов христианства. С этой целью оно доставляет подлинные материалы о преступлениях духовенства, проступках, схизмах, ересях, спорах и тяжбах, расхождениях по учению, критике Библии и о пересмотрах, которыми полна пресса христианской Европы и Америки» [23]. Вот именно это я и делаю – только с переменой знаков. Ибо для полноты картины неплохо было бы и современным европейцам перестать идеализировать «духовность Востока».

Не только буддисты не вмещаются в рамки нынешнего западного мифа о них.

  1. Рерих Ю.Н. Тибет – страна снегов // Рерих Ю.Н. Тибет и Центральная Азия. С. 266. ^
  2. Кычанов Е.И., Савицкий Л.С. Люди и боги страны снегов… С. 44. ^
  3. Кычанов Е.И., Савицкий Л.С. Люди и боги страны снегов… С. 56 ^
  4. Там же. С. 80. ^
  5. Там же. С. 146. ^
  6. Там же. С. 46. ^
  7. Шишкин О. Н.К. Рерих. Мощь пещер. (1) // Сегодня. 1994. 10 декабря. ^
  8. Кычанов Е.И., Савицкий Л.С. Люди и боги страны снегов… С. 82. ^
  9. Там же. С. 86. ^
  10. Блаватская Е.П. Новый Панарион. М., 1994. С. 76. ^
  11. Кычанов Е.И., Савицкий Л.С. Люди и боги страны снегов… С. 83. ^
  12. Там же. С. 85. ^
  13. Кычанов Е.И., Савицкий Л.С. Люди и боги страны снегов… С. 109. ^
  14. Там же. С. 88. ^
  15. См.: Sansom G. A History of Japan. Stanford (California), 1963. V. 3. Р. 39–43. ^
  16. См.: Нагато Хироси. История философской мысли Японии. М., 1991. С. 69. ^
  17. Архим. Сергий (Страгородский). По Японии: Записки миссионера. М., 1998. С. 82–83. ^
  18. См.: Архим. Сергий (Страгородский). По Японии… С. 200. ^
  19. Архим. Феодосий (Перевалов). Российская духовная миссия в Корее, 1900–1925 гг. // История Российской духовной миссии в Корее: Сборник статей. М., 1999. С. 230–231. ^
  20. Цит. по: Архим. Гурий (Степанов). Очерки по истории распространения христианства среди монгольских племен. Казань, 1915. Т. 1: Калмыки. С. 169. ^
  21. Цит по: Там же. С. 347–348. ^
  22. См.: Юзефович Л. Самодержец пустыни… С. 165. ^
  23. Блаватская Е.П. Разоблаченная Изида: Ключ к тайнам древней и современной науки и теософии. М., 1992. Т. 1. С. 52. ^

Часть 4

Реальные индуисты также не менее разительно отличаются от той умилительной картинки, которую живописуют западные «паломники на Восток». Не в давние «дикие» времена, а в нашем столетии «веротерпимые» индуисты убивали христианских миссионеров. Саду Сундар-Синг, «апостол Индии», в 20-х гг. свидетельствует об этом так: «Миссионер Картар Синг, мой близкий друг, был замучен язычниками. Я поехал на то место, на гору, где его пытали и где он умер. Он был зашит в сырую кожу буйвола, которая, ссыхаясь на солнце, сжималась и душила его. Рассказывавший мне об этом индус видел, как этот человек, умирая в пытке, так благодарил Христа за преимущество пострадать за Него, что многие были поражены и уверовали. Другой мой товарищ был схвачен язычниками, которые сказали ему: «Если ты не отречешься от Христа, мы бросим тебя в пропасть». Страх охватил его, но он положился на Христа. Когда индусы поняли, что он не отречется, они толкнули его в бездну. Это было чудо: он не разбился насмерть. Что было потом, он рассказывал мне сам: «Когда я смог поднять голову, то увидел себя в крови и совершенно без сил. Я подумал: «Вот, я один и нет никого, кто мог бы помочь мне». И вдруг слышу голос: «Нет, ты не один». Я оглянулся, вижу: подходит человек, помогает мне придвинуться к скале и опереться на нее. Я попросил пить. Незнакомец пошел к ручью и принес мне два раза воды в пригоршне. На третий раз, когда я пил из Его рук, я заметил, что руки Его пробиты. Тут я понял, что это – Христос. Через час я уже мог встать и пойти в ту же деревню, чтобы свидетельствовать о том, что сделал со мною Бог». Когда он мне это рассказал, я невольно усомнился. Через некоторое время я поехал в ту деревню, и местные жители, не христиане, подтвердили это, рассказав, как они были потрясены, увидев миссионера снова среди них. Со мной тоже совершилось такое чудо. В одной индусской деревне мне сказали, что если я приду еще раз говорить о Христе, меня убьют. Они меня не убили, но, раздев донага, туго привязали цепями к дереву и, закрыв цепи на замок, оставили одного. Вначале я очень страдал от холода, потом стал горячо молиться. Вдруг стало так легко – я ощутил присутствие Христа. Радость охватила мою душу: я понял, что значит «Небо на земле». Холод больше меня не мучил, я уснул и проснулся от шума – с дерева упал созревший плод.

Я вздрогнул и почувствовал, что цепи спадают. Рядом на земле лежал зрелый плод, которым я освежил горло. Наутро я пошел в ту же деревню. Можете представить их изумление. Они стали расспрашивать, кто открыл замок. Единственный ключ от замка находился в руках ламы. Мне же было ясно, Кто избавил меня от смерти» [1].

И это отнюдь не единичный случай. «В 1998 г. христианская община Индии испытала на себе больше насилия, чем за все 50 лет независимости страны. Участились случаи убийств священников, изнасилования монахинь, сожжения Библий, разрушения церквей и христианских учебных заведений. За год жертвами фанатиков стали более 64 христиан. Сотня воинствующих индуистов, поддерживающих правящую партию Бхаратия-Джаната-Парти, выкрикивая антихристианские лозунги, сожгла около 300 экземпляров Библии в г. Раджкот (штат Гуджарат на северо-западе Индии). В селении Симдага на юге штата Бихар была зверски убита христианская семья: мать, отец и четверо детей в возрасте от двенадцати до двух лет. Под Калькуттой разграблен женский монастырь, при этом изнасилована служанка. Вооруженная группа пробовала ворваться в церковь в г. Джхабуа (штат Мадхья-Прадеш).

В этом же штате изнасилованы четыре католические монахини. В штате Гуджарат около 150 делегатов съезда христианского миссионерского движения Alpha missionary movement были избиты боевиками индуистской организации «Баджранг дал». Епископ-помощник Делийской архиепископии монсеньор Винсент Консессао считает, что ненависть индуистов-фундаменталистов к католикам вызвана, в частности, и тем, что Церковь последовательно выступает за равенство всех людей, невзирая на кастовое происхождение. Поэтому-то чаще всего нападениям подвергаются те, кто посвятил себя служению бедным и обездоленным… Христиане составляют от 2 до 3 % населения Индии. Сеть учебно-воспитательных и лечебных учреждений христианской общины шире государственной. Христиане содержат в Индии 258 вузов, 3 614 средних и 8 315 начальных школ, а также детские сады и 1 185 профессиональных училищ» [2]. «По сообщению агентства ENI, с тех пор как правительственная коалиция во главе с религиозно-националистической партией Бхаратия-Джаната-Парти пришла к власти в марте прошлого года, в стране участились нападения индуистских фундаменталистов на христиан. Это обстоятельство вызвало разногласия в правящей коалиции. Мадан Лал Хурана, министр по делам парламента, 30 января вышел из состава кабинета после того, как его призыв искупить жестокости по отношению к христианам вызвал в партии резкую критику со стороны радикалов. В своей речи 2 февраля он напомнил об убийстве в прошлом месяце австралийского миссионера Грэхема Стейнса и двух его сыновей, 10-летнего Филиппа и 8-летнего Тимоти. Они были сожжены в своей машине 23 января в деревне Манохарпур в восточноиндийском штате Орисса. В этом преступлении была обвинена индуистская фундаменталистская группировка «Баджранг дал». Стейнс проповедовал среди прокаженных в Барипадже с 1965 г.

В течение 1998 г. Объединенный христианский форум за права человека зарегистрировал 120 нападений и других враждебных актов, направленных против христиан, в том числе поджоги более 30 церквей в западном штате Гуджарат на Рождественской неделе. «Сейчас людей натравливают друг на друга: нехристианские племена на христианские», – сказал Генеральный секретарь Национального совета церквей Индии. При этом в Индии из 980 млн. человек около 29 млн. составляют христиане» [3].

Впрочем, не только кровь проливается индуистскими фанатиками. «В индийском штате Западная Бенгалия два индуистских жреца похитили и обезглавили восьмилетнего ребенка, принеся его кровь в жертву богине Кали. Это событие подтверждает усиливающиеся подозрения гуманитарных организаций о совершении человеческих жертвоприношений в этом регионе. Тело ребенка, похищенного 26 марта 1998 г., было обнаружено в окрестностях селения Барпунна» [4]. А ведь речь идет о самом европеизированном индийском штате…

Так что человеческие жертвоприношения в современном буддизме и индуизме противоречат разве что не в меру завышенным европейским представлениям о «духовности Востока», а не реалиям самого языческого Востока.

Да, и христиане немало пролили крови, и, наверно, не меньше, чем буддисты. Но эта кровь никогда не была ритуальной. Христиане никогда не убивали других людей во искупление своих собственных грехов. И потому церковная жизнь, даже и несколько застоявшаяся, в схоластическом спокойствии ищущая равновесия всех духовных проблем, – все же лучше безумного пламени, что опаляет ветеранов «контактов с космическим Разумом».

Я был в Мексике. Взбирался на пирамиды…
Что бы они рассказали, если б заговорили?
Ничего. В лучшем случае, о победах
над соседним племенем, о разбитых
головах. О том, что слитая в миску
Богу Солнца людская кровь укрепляет
в последнем мышцу;

что вечерняя жертва восьми молодых и сильных
обеспечивает восход лучше, чем будильник.
Все-таки лучше сифилис, лучше жерла
единорогов Кортеса, чем эта жертва.
Ежели вам глаза скормить суждено воронам,
лучше, если убийца
убийца, а не астроном.

Этот мир, мир языческих жертвоприношений, был хорошо знаком людям Библии. Библейские Пророки имели возможность своими глазами видеть человеческие жертвоприношения у своих соседей по планете: у финикийцев… Жесткое отмежевание первых христиан от «античного наследия» также станет понятнее, если вспомнить, что в глубине этого «наследия» проступала человеческая кровь.

В «Илиаде» (Гомер. Илиада. 23, 175–176) упоминается о заклании 13 троянских юношей при погребении Патрокла. Ифигения, являясь, по одной из версий, жрицей Артемиды в ее храме в Тавриде, должна была приносить в жертву всех попавших в эти края чужеземцев; по другой – она сама была убита своим же отцом, Агамемноном, по научению жреца… [5] И даже в «историческое время», во второй половине I тысячелетия до Р.Х., такие жертвы приносились, например, перед битвой при Саламине в Греции (Фемистокл был вынужден подчиниться требованию народа и убить трех знатных персов перед сражением [см.: Плутарх. Жизнеописание Фемистокла. 13]) или же в Риме после поражения при Каннах.

Даже в начале IV в. после Р.Х. человеческая кровь продолжала орошать языческие алтари: «Финикийцы каждый год приносили любимое и единородное дитя в жертву Кроносу, ему же в шестой день месяца Метагитиона заколали людей и на Родосе; а в Саламине, в одном храме арголидской Афины и Диомеда, какой-нибудь преследуемый человек обегал трижды вокруг жертвеника, и потом жрец, пронзив ему копьем чрево, сжигал его на горящем костре. Много таких же человекоубийств происходило и в Египте: в Гелиополе, например, ежедневно приносили три человеческие жертвы, пока, узнав об этой жестокости, царь Амозис не приказал заменять их столькими же восковыми изображениями.

На острове Хиос жертвоприношение омадийскому Дионису состояло в расчленении человека, то же делалось и в Тенедосе, да и в Лакедемоне жертвой Ареса бывал также человек, и на Крите совершали подобные человекоубийства в честь Кроноса, а Афине сирийская Лаодикия ежегодно приносила в жертву деву, которую теперь заменяют ланью. Равным образом, человеческими же жертвами, умилостивляли своих богов ливийцы и карфагеняне, да и думатинцы в Аравии всякий год закалали в жертву отрока и погребали его под жертвенником. Сверх того, история свидетельствует, что все вообще эллины, перед выступлением в поход, приносили в жертву людей, то же делали фракийцы и скифы, а афиняне упоминают о принесенных в жертву дочерях Леоса и Эрехтея. Да и ныне кто не знает, что в великом городе <т.е. Риме> в праздник латриарского Зевса закапывается человек? Справедливость этого засвидетельствовали и известнейшие философы. Диодор, сделавший сокращенное описание библиотек, говорит, что ливийцы торжественно приносили в жертву Кроносу двести благороднейших отроков и к этой жертве присоединяли не менее трехсот других [6].

А писатель римской истории Дионисий повествует, что в Италии именно сами Зевс и Аполлон требовали себе человеческих жертв от так называемых аборигенов и что те, которых коснулось это требование, приносили богам часть всех плодов, а если они не приносили в жертву людей, за то подвергались различным бедствиям и до тех пор не видели конца злу, пока не обрекали себя на десятину; умертвив же и принеся в жертву десятого из людей, были причиной запустения своей страны» (Евсевий Памфил. Слово василевсу Константину по случаю тридцатилетия его царствия. 13) [7].

Иной сборник языческих свидетельств о человеческих жертвоприношениях в античном мире составил христианский писатель конца II в. Климент Александрийский: «Мессенец Аристомен заколол триста человек Зевсу Итомскому, полагая, что столь великие и вместе с тем столь изысканные гекатомбы совершил при благоприятных предзнаменованиях. В том числе закланных был и Теопомп, царь лакедемонян, благородное и жертвенное животное. Тавры – племя, населяющее полуостров Таврику, – тех из чужестранцев, которых они у себя захватят после того, как те, плывя по морю, сбились с пути, сразу приносят в жертву Артемиде Таврической. Эти заклания Еврипид вывел в трагедии. Моним же в «Собрании удивительных вещей» рассказывает, что в Пелле, городе Фессалии, приносят в жертву Пелею и Хирину ахейцев. Аентиклид в книге «Возвращения» сообщает, что ликтийцы (это критское племя) закалывают Зевсу людей, а лесбосцы подобную жертву приносят Дионису, по словам Досида. Фокейцы же (не премину сказать о них), как Питокл повествует в третьей книге «О согласии», устраивают человеческие всесожжения Артемиде. Житель Аттики Эрехтей и римлянин Марий принесли в жертву собственных дочерей: один – Персефоне, как сообщает Демарат в первой книге «Трагедийных деяний», другой же, Марий, – Авверунку, как рассказывает Дорофей в четвертой книге “Италийской истории”» (Климент Александрийский. Увещание к язычникам. 42, 2–7).

Греки и сами со временем начали гнушаться подобных практик: «“Смотри, что ты делаешь, преступный Дамид! Своими словами ты едва не опрокидываешь храмы и алтари богов”. – “Не все алтари, Тимокл. Ведь что ж в них дурного, если они полны благовоний и фимиама? Но я увидел бы охотно свергнутые со своих оснований алтари Артемиды в Тавриде, на которых эта дева наслаждалась известными всем жертвоприношениями, радовавшими ее”» (Лукиан. Зевс трагический. 44). «Известные всем жертвоприношения» Артемиде – это намек на историю Ифигении…

«В историческую эпоху здравое чувство Греции победоносно борется с этим страшным пережитком. Где человек заменяется жертвенным животным; где – куклой; где человек остается человеком, но жертвоприношение заменяется окроплением жертвенника его кровью, или же его сбрасывают со скалы, принимая меры к тому, чтобы он был спасен; где, наконец, очень редко, – и это было самым строгим отношением к старине, – для жертвоприношения приберегают присужденного к смертной казни преступника. Все это были так называемые фармаки, т.е. средства «исцеления» государства от болезни» [8].

И все же – было… Было и в Греции, было и на Руси.

Рассказ «Повести временных лет» о том, как Перуна пустили в плавание по Днепру, перестает казаться «разрушением культурных памятников родной старины», если вспомнить, что Перуну еще за несколько лет до года Крещения принесли в жертву христиан: «В год 6491 (983). Пошел Владимир против ятвягов, и победил ятвягов, и взял их землю. И пошел к Киеву, принося жертвы кумирам с людьми своими. И сказали старцы и бояре: «Бросим жребий на отроков и девиц, на кого падет он, того и зарежем в жертву богам». Был тогда варяг один, а двор его стоял там, где сейчас церковь Святой Богородицы, которую построил Владимир. Пришел тот варяг из Греческой земли и исповедовал христианскую веру. И был у него сын, прекрасный лицом и душою, на него-то и пал жребий, по зависти дьявола… И посланные к нему, придя, сказали: «На сына-де твоего пал жребий, избрали его себе боги, чтобы мы принесли жертву богам». И сказал варяг: «…Не дам сына моего бесам». Посланные ушли и поведали обо всем людям. Те же схватили оружие, пошли на него и разнесли его двор. Варяг же стоял на сенях с сыном своим. Сказали ему: «Дай сына твоего, да принесем его богам»… И кликнули, и подсекли под ними сени, и так их убили. И не ведает никто, где их положили» [9]. До Крещения Владимира и Руси оставалось пять лет…

Не от жестокости люди приносили столь страшные жертвы, – скорее, от отчаяния. Слишком далек Бог. Слишком близки боги. И слишком непостоянен у них характер: сегодня помогают – завтра издеваются. И в качестве жеста последней надежды люди убивали друг друга перед идолами: может, хоть это сделает богов милосерднее…

Нельзя понять Евангелие без рассказа о грехопадении. Нельзя понять сияние Фаворской горы без знания той пропасти, в которую скатились люди. Долго человечество карабкалось к той «полноте времен», когда ему можно было дать Евангелие. За это время не только много воды утекло, – но и много крови у многих алтарей.

  1. Саду Сундар-Синг. Речь в Тиволи 6 марта 1922 г. // Примиритель. 1992. № 1(2). С. 23–24. ^
  2. Индийские христиане чувствуют себя в опасности // Истина и жизнь: Обозрение. 1999. № 1. С. 7–8. Приложение к журналу «Истина и жизнь: Христианский журнал». ^
  3. Иванов П. Фундаменталисты бросают вызов. В индийском правительстве наметился раскол в связи с разным отношением к погромам христиан // НГ-религии. 1999. 10 февраля. В том же 1998 г., по сообщению CWN из Нью-Дели от 3 апреля, был убит член ордена «миссионеров милосердия» 46-летний Люк Путтанийила. Он сопровождал груз лекарств для пациентов лепрозория. Двадцать четвертого марта попал в засаду, устроенную бандитами на дороге из Калькутты в Патну. Тела убитых были брошены на дороге. Полиция закопала их и не сообщила об убийстве. Через три дня орден обеспокоился пропажей своих братьев. По инициативе ордена могилы были вскрыты, и представители ордена опознали своего собрата. Руки и ноги были связаны, и рот связан рубахой. Это не было ограбление.

    Сообщение от 24 марта CNS из Ранчи: 14 марта 10 мужчин в масках совершили нападение на здание католической епархии, ранив священника Бека (16 лет прослужившего в Ранчи и не имевшего личных врагов) и несколько мирян. ^

  4. Информационный бюллетень: Издание учебного комитета при Священном Синоде Русской Православной Церкви. 1998. № 7. С. 37. ^
  5. «Религия больше и нечестивых сама, и преступных деяний рождала. Было в Авлиде ведь так, где жертвенник Тривии Девы Ифианассиной был осквернен неповинною кровью, пролитой греков вождями – героями лучшими войска… Только узрела она, что подавленный горем родитель пред алтарем предстоит, а прислужники нож укрывают… Гнусно рукою отца быть убитой» (Лукреций. О природе вещей. 1, 82–99). ^
  6. Ливийцы – это жители Карфагена; Кронос – Ваал. ^
  7. Евсевий Памфил. Жизнь Константина. М., 1998. С. 251–252; языческие источники, подтверждающие правдивость слов Евсевия, приведены в комментариях к цитируемому изданию на с. 343–345. ^
  8. Зелинский Ф.Ф. Древнегреческая религия. Киев, 1993. С. 77. ^
  9. Повесть временных лет // Памятники литературы Древней Руси: XI – начало XII в. М., 1978. С. 97. ^











Часть 5

Есть смутный отблеск правды в этих кровавых блужданиях религиозного чувства. Действительно, без пролития крови не бывает прощения (Евр. 9, 22). Кровь есть жизнь, и человек ощущает потребность именно жизнь, «весь живот наш», вверить, посвятить Горнему миру. Кроме того, Бог просит людей: Сыне, дай Мне сердце твое (ср.: Притч. 23, 26). Но и духи также хотят всецело подчинить себе людей. Поистине, по слову Достоевского, – «здесь дьявол с Богом борются, и поле битвы сердца людей». Союз должен быть не поверхностным, он должен быть заключен не на периферии человеческой жизни, а в ее глубине – в сердце. И вот духи просят: «Так вынь это сердце наружу и дай его нам». Как жест отдачи себя духовным владыкам человек льет кровь свою и кровь жертв.

И у семитов в доветхозаветные времена был культ человеческих жертв. Жертвоприношение Иеффая (см.: Суд. 11, 30–39) предстает как отголосок архаичной практики. По весьма вероятной догадке В. Розанова, обряд обрезания родился как замена ханаанскому обычаю жертвоприношения первенцев [1].

И все же не кровь людей, но кровь животных льется в мире Ветхого Завета. Это – лучше, чем «вечерняя жертва восьми молодых и сильных».

Тем не менее если знать техническую сторону ветхозаветных ритуалов, то планы восстановления иерусалимского Храма и древнееврейского богослужения не вызывают энтузиазма.

Священники ходили по потокам крови, и их руки были в самом буквальном смысле «по локоть в крови». Более того – они сами и проливали эту кровь. Вот приносят в жертву горлиц: «Как совершается хаттат из птиц? Он помещает оба ее крыла между своими двумя пальцами и обе ноги ее между своими двумя пальцами, и вытягивает шею ее на своих пальцах, и щемит ногтем против затылка, но не отделяет головы, и окропляет ее кровью стены жертвенника, а остальную кровь выжимает на иесод… Как совершается всесожжение из птиц? Он щемит голову ее против затылка, отделяет и выжимает ее кровь на стену жертвенника, затем берет голову, прижимает место отщемления к жертвеннику, обтирает солью и бросает на огонь жертвенника… затем он разрывает туловище и бросает в огонь жертвенника… разрывает рукой, но не ножом» (Талмуд. Трактат Зевахим. 6, 4–6) [2].

Ветхозаветным Законом предписывалось ежедневное принесение жертвы: Вот что будешь ты приносить на жертвеннике: двух агнцев однолетних… каждый день постоянно… одного агнца приноси поутру, а другого агнца приноси вечером (Исх. 29, 38–39). Ежедневное утреннее жертвоприношение ягненка начинается с того, что, дождавшись первых солнечных лучей, священник говорит тем, за кого приносится жертва: «Выйдите и принесите ягненка из камеры ягнят». Ягненку связывали переднюю ногу с задней (комментаторы понимают это так: ягненка не вяжут, но священники держат его за ноги). «Голова обращена на юг, а лицо поворачивалось на запад. Заколающий стоит на востоке лицом на запад. Снимавший кожу не ломал задней ноги, но продырявливал колено и вешал; кожу снимал до груди; дойдя до груди, он срезал голову и передавал ее тому, кому выпала голова; затем срезал голени и передавал тому, кому они выпали; он доканчивал снятие кожи, разрывал сердце, выпускал кровь его, отрезал руки (передние ноги) и передавал их тому, кому они выпали на долю; приходил к правой ноге (задней), отрезал ее и передавал тому, кому она выпала, а с нею оба яичка, затем он разрывал его и весь оказывался перед ним открытым; он брал тук и клал на место отреза головы, сверху; затем брал внутренности и передавал тому, кому они выпали, чтобы он их обмыл. Он брал нож и отделял легкое от печени и палец печени от печени, но не сдвигал их с места; он прободал грудь, обращался к правой стенке и резал, спускаясь до позвоночника, но не доходил до позвоночника, а доходил до двух мягких ребер; он это отрезал и передавал тому, кому это выпало, а печень висела на этом. Он обращался к шее и оставлял при ней два ребра с одной стороны и два ребра с другой, отрезал и передавал тому, кому она выпала на долю, а дыхательное горло, сердце и легкие висели на ней.

Он обращался к левой стенке, и оставлял при ней два мягких ребра сверху и два мягких ребра снизу, и столько же оставлял у другой стенки; он отрезал ее и передавал тому, кому она выпала на долю, а позвоночник с нею и селезенка висит на ней. Он обращался к хвосту, отрезал его и передавал тому, кому он выпал на долю, а курдюк, палец печени и обе почки с ним. Затем он брал левую заднюю ногу и отдавал тому, кому она выпала на долю. Оказывается, все они <участники жертвоприношения> стоят рядом, с жертвенными членами в руках; первый с головой и задней ногой: голова в правой руке, нос обращен к верхней части руки, рога между пальцами, место зареза наверху и тук над ним, а правая задняя нога в его левой руке с местом кожи наружи; второй с двумя передними ногами: правая в его правой руке, а левая в его левой и их место кожи снаружи; третий с хвостом и ногой: хвост в правой руке, курдюк свешивается между его пальцами, а палец печени и две почки с ним, а левая задняя нога в левой руке… Всего так стоят девять участников утреннего жертвоприношения. Они отправлялись и клали свои доли на нижней половине кевеша к западу, солили их, сходили, приходили в камеру газит, чтобы читать Шема <утреннюю молитву>» (Талмуд. Трактат Тамид. 3, 3–4, 3) [3].

Понятно ли теперь, почему Христос не был иудейским священником, почему Тот, Кто Себя принес в Жертву за грехи всех людей, Кто Сам был Первосвященником, был лишь мирянином?

Наконец, помимо ежедневных, малых, жертв, ритуалы Ветхого Завета предписывали совершать и жертвы всесожжения, т.е. такие жервоприношения, при которых части жертвенного животного не раздавались людям, участвовавшим в служении, но все тело животного сжигалось. Предназначенный для этого жертвенник всесожжения имел 30 локтей ширины и 15 – высоты. «Вечный огонь горел на нем. Это был не очаг, а целый пожар. Представьте себе треск, свист, шипение огня на таком жертвеннике. Представьте себе почти циклон, образующийся над храмом. По преданию, он никогда не гас даже от дождя. Тут сжигали целых быков, не говоря уже о множестве козлов и баранов. Вообразите, какой стоял запах гари и сала – если от одного шашлыка на Востоке несется чад на несколько улиц! По Иосифу Флавию, на Пасху закалалось 265 тысяч агнцев… Порою священники ходили по щиколотку в крови – весь огромный двор был залит кровью. Со слабыми нервами сюда нечего было идти. В праздник кущей в один день приносилось 13 быков. Ветхозаветный культ принудительно устрашал своей огромностью», – дает свящ. Павел Флоренский картинку ветхозаветного культа [4].

Это общий закон Моисеева ритуала: помазание кровью и кропление кровью. Приблизительно как у нас помазание маслом и окропление святой водой. И как в «Практическом руководстве для православных пастырей» рассказывают о том, как держать младенца при Крещении, чтобы не повредить ему, так в иудаизме хранятся инструкции по убийству животных. Наш священник кропит водой, еврейский кропил кровью.

И вот вся эта внешняя мощь и стихийность древнего культа заменяется вознесением частицы хлеба и чаши вина… Количественная величественность культа ветхозаветного как бы сжимается в качественную напряженность культа новозаветного. «Христианство бесконечно сгущеннее иудейства и окончательно отвечает на законные (ибо без пролития крови не бывает прощения, по слову Апостола [Евр.: 9, 22]) запросы иудейства; но иудейство непрестанно пытается удовлетворить свои запросы временными, и потому недостаточными, средствами» [5].

И потому уже в зените Ветхого Завета Бог начинает отучать людей от этих жертв. Жертва Богу дух сокрушен – открывается Псалмопевцу (Пс. 50, 19). Амосу говорится: Ненавижу, отвергаю праздники ваши и не обоняю жертв во время торжественных собраний ваших. Если вознесете Мне всесожжение и хлебное приношение, Я не приму их (Ам., 5, 21–22). О том же слышит Иеремия: Всесожжения ваши неугодны, и жертвы ваши неприятны Мне (Иер. 6, 20). И Исаия передает своему народу: К чему Мне множество жертв ваших? говорит Господь. Я пресыщен всесожжениями овнов… и крови тельцов и агнцев… не хочу. Не носите больше даров тщетных… новомесячий и суббот, праздничных собраний не могу терпеть: беззаконие – и празднование! Новомесячия ваши и праздники ваши ненавидит душа Моя: они бремя для Меня; Мне тяжело нести их. И когда вы простираете руки ваши, Я закрываю от вас очи Мои… ваши руки полны крови. Омойтесь, очиститесь; удалите злые деяния ваши от очей Моих; перестаньте делать зло [6]; научитесь делать добро, ищите правды, спасайте угнетенного, защищайте сироту, вступайтесь за вдову (Ис. 1, 11, 13–17).

Наконец наступает время Нового Завета. Если раньше к Богу для жертвы пригоняли стада быков и овец, то теперь Бог Сам пришел к людям со Своей Жертвой, со Своим Даром.

Первосвященник входит во святилище… с чужою кровью (Евр. 9, 25), Христос же пришел – со Своею Кровию (Евр. 9, 12). Человеческие усилия дойти до Бога, человеческая готовность выдавливать из себя и из животных кровь по капле ради того, чтобы ее ручеек вопиял от земли к Небу, не принесли большого успеха: Закон ничего не довел до совершенства (Евр. 7, 19). Жертвы Ветхого Завета не могут сделать в совести совершенным приносящего (Евр. 9, 9). В самом деле, принесение жертв есть движение потревоженной совести, есть смутное ворочание покаянного чувства, ощущение ненормальности своей жизни. Но после принесения жертвы так ничего и не менялось. И потому возникала необходимость новых и новых жертв, и потому жертвы были ежедневными. Трупы животных не могли заполнить пропасти, разверзшейся между Богом и человеком.

Но пришел Христос, Агнец Божий, вземлющий на Себя грехи мира. Не юридическую или нравственную ответственность за грехи людей перед лицом Отца взял на Себя Христос. Он принял на Себя последствия наших грехов. Не переставая быть Богом, Он стал человеком. Люди далеко ушли от Бога, невольно пододвинулись к небытию – и туда, к той же границе небытия, свободно подошел Христос. Не приемля греха, но приемля последствия греха. Как пожарный, бросающийся в огонь, не соучаствует в вине поджигателя, но соучаствует в боли тех, кто остался в охваченном огнем здании.

Не все люди оказались на земле. Многие уже ушли в шеол, в смерть. И тогда Пастырь идет за потерявшимися овцами, идет вслед за ними – в шеол, чтобы и там, в бытии после смерти, человек мог находить Бога: «Умирая, Я следую за тобой» [7]. Христос проливает Кровь не для того, чтобы умилостивить Отца, переменить Его отношение к людям с гневного на милующее и дать Ему «юридическое право» амнистировать людей. Через пролитие Крови Он, Его любовь, ищущая людей, получает возможность для входа в мир смерти. Не как deus ex machina врывается Христос в ад, но Он входит туда, в «столицу» Своего врага, естественным путем: через Свою собственную смерть. Христос мучительно умирает на Кресте не потому, что Он приносит Жертву диаволу: «Он раскинул руки Свои на Кресте, чтобы обнять всю Вселенную» (Свт. Кирилл Иерусалимский. Огласительные беседы. 13, 28).

Жертва Христа – это дар Его любви нам, людям. Он дарит Себя, Свою жизнь, полноту Своей вечности нам. Мы не смогли принести должный дар Богу. Бог выходит нам навстречу и дарит Себя.

Богочеловек Себя пожертвовал людям, подарил Свою жизнь нам – не чтобы Ему умереть, но чтобы нам жить в Нем. И поэтому христианское жертвоприношение, Литургия, совершается со словами: «Твоя от Твоих Тебе приносяще о всех и за вся». Мы теперь Богу приносим не свое, а Богово. Не со своей кровью мы подходим к алтарю. Мы берем плод лозы, взращенной Творцом. Чаша вина – вот то, что от нас в Литургии (плюс наши сердца, которые мы просим освятить). И мы просим, чтобы этот, первый, дар Творца, дар лозы стал вторым Даром – стал Кровью Христа, стал пропитан Жизнью Христа. От Твоих людей, от Твоей земли мы приносим Твою же Жизнь Тебе, Господи, потому что Ты ее дал нам для всех и для избавления от всякого зла. И мы просим, чтобы Твоя Жизнь, Твоя Кровь, Твой Дух жили и действовали в нас. «Господи, ниспосли Духа Твоего Святаго на нас и на предлежащие Дары сия», – просит вершинная молитва Литургии.

Мы приносим Богу, к алтарю, символ Завета – вино и хлеб. А взамен получаем Реальность. «Со страхом Божиим, верою и любовию – приступите».

Должный дар Богу – это такой, который позволяет глубиной своей совести быть с Богом. Мы – непостоянны. Поэтому взлеты религиозного, покаянного или радостно-славословящего чувства мы оставляем и возвращаемся на путь служения плоти. Но Иисус Христос вчера и сегодня и во веки Тот же (Евр. 13, 8). И поэтому Он не имеет нужды ежедневно, как те первосвященники, приносить жертвы… ибо Он совершил это однажды, принеся в жертву Себя Самого (Евр. 7, 27).

Жертву Христа нельзя и не имеет смысла повторять: Христос вошел… не для того, чтобы многократно приносить Себя… иначе надлежало бы Ему многократно страдать от начала мира; Он же однажды, к концу веков, явился для уничтожения греха жертвою Своею (Евр. 9, 24–26).

«Аватары»-«спасители» Индии вынуждены приходить регулярно. Каждый раз, когда в мире затмевается память «кармического закона», они должны приходить и напоминать о нем. Они говорят о космическом круговороте, и в этом круговороте они должны принимать участие сами. Но в Библии – линейная история; каждое мгновение времени единично, уникально и ответственно. В библейском времени возможны неповторимые события. Самым важным из них и было Пришествие Христа. Христос воздействует не на рассудок, не на память людей – и поэтому плоды Его Пришествия несравнимо богаче. Собою Он изменил вообще всю космическую структуру. Потому что Он пришел не с книгами и не с кровью козлов и тельцов, но со Своею Кровию, однажды вошел во святилище и приобрел вечное искупление… Кровь Христа… очистит совесть нашу от мертвых дел, для служения Богу живому и истинному! (Евр. 9, 12, 14). Теперь – имеем дерзновение входить во святилище посредством Крови Иисуса Христа, путем новым и живым (Евр. 10, 19).

Если бы в то святилище, где человек обретает Бога, можно было войти путем жертв, совершаемых самим человеком, то можно было бы предположить позитивное значение иных, внехристианских, религиозных путей. Если бы в это святилище человек входил посредством расширения своего знания о Реальности, т.е. путем накопления гнозиса, то можно было бы ожидать появления новой религии, учитывающей «эволюцию достижений человеческой культуры». Но вход в это святилище Бог обусловил иным: Своей Любовью и Своей Жертвой. Она уже принесена. Однажды и вовеки.

Не надо бояться необычности Божия решения. Не надо убегать от Христа и Его Церкви в Шамбалу, в Индию или в «Третий Завет». Бог уже давно ждет нас рядом с нашим домом в обычной приходской церквушке на соседней улице, где каждое воскресное утро совершается Таинство Любви. Та Любовь, что некогда зажгла и сдвинула солнца и светила, искрится и в маленькой Евхаристической Чаше: «И Евхаристия, как вечный полдень, длится – Все причащаются, играют и поют, И на виду у всех Божественный сосуд Неисчерпаемым веселием струится» (Осип Мандельштам)…

  1. «Жертвоприношение младенцев не было никогда отменено, но лишь заменено, по милосердию и жалости к страданию родительскому. В законе установлены «ассигнации», но есть и «золото» <…> На «ассигнациях» еврейских есть крупинка золота, мазок подлинной крови; это – обрезание. А все-таки нож, в религиозном обиходе евреев, дотрагивается до тела еврейского новорожденного мальчика и извлекает из него кровь…

    В силу Закона Моисеева, всякий младенец мужского пола обречен в жертву Богу, родители должны его выкупить. Это выражалось, пока существовал Храм, через жертву: богатые приносили в жертву ягненка, бедные – двух птенцов голубиных» (Розанов В.В. Важный исторический вопрос // Розанов В.В. Обонятельное и осязательное отношение евреев к крови. СПб., 1914. С. 46–54). ^

  2. Талмуд. Мишна и Тосефта / Пер. Н. Переферковича. СПб., 1903. Т. 5. Кн. 9 и 10. С. 49–50. ^
  3. Талмуд. Мишна и Тосефта. Т. 5. Кн. 9 и 10. С. 388–393. ^
  4. Свящ. Павел Флоренский. Философия культа // Богословские труды. М., 1977. № 17. С. 97. Подобного рода массовые приношения животных не были чем-то необычным в древнем мире: «Гекатомба – единовременное принесение в жертву сотни и больше животных. Любопытное описание гекатомбы дает Юлий Капитолин (Максим и Бальбин. 11, 5–6): “Гекатомбой называют такое жертвоприношение: устраивают в одном месте сто дерновых алтарей, и перед ними происходит заклание ста свиней и ста овец. Если это жертвоприношение совершает император, то убивают сто львов, сто орлов и других животных по сто штук”» (Калинин А.А. Комментарии // Евсевий Памфил. Жизнь Константина. С. 337). ^
  5. Розанов В.В. В другую плоскость // Розанов В.В. Обонятельное и осязательное отношение евреев к крови. С. 92. ^
  6. В латинском переводе Библии (Вульгате): «Отдохните от того, чтобы делать зло». ^
  7. Свт. Григорий Великий. Беседа 6. 1 // Избранные творения. М., 1999. С. 44. ^

Зачем ходить в храм, если Бог у меня в душе?

Есть смутный отблеск правды в этих кровавых блужданиях религиозного чувства. Действительно, без пролития крови не бывает прощения (Евр. 9, 22). Кровь есть жизнь, и человек ощущает потребность именно жизнь, «весь живот наш», вверить, посвятить Горнему миру. Кроме того, Бог просит людей: Сыне, дай Мне сердце твое (ср.: Притч. 23, 26). Но и духи также хотят всецело подчинить себе людей. Поистине, по слову Достоевского, – «здесь дьявол с Богом борются, и поле битвы сердца людей». Союз должен быть не поверхностным, он должен быть заключен не на периферии человеческой жизни, а в ее глубине – в сердце. И вот духи просят: «Так вынь это сердце наружу и дай его нам». Как жест отдачи себя духовным владыкам человек льет кровь свою и кровь жертв.

И у семитов в доветхозаветные времена был культ человеческих жертв. Жертвоприношение Иеффая (см.: Суд. 11, 30–39) предстает как отголосок архаичной практики. По весьма вероятной догадке В. Розанова, обряд обрезания родился как замена ханаанскому обычаю жертвоприношения первенцев [1].

И все же не кровь людей, но кровь животных льется в мире Ветхого Завета. Это – лучше, чем «вечерняя жертва восьми молодых и сильных».

Тем не менее если знать техническую сторону ветхозаветных ритуалов, то планы восстановления иерусалимского Храма и древнееврейского богослужения не вызывают энтузиазма.

Священники ходили по потокам крови, и их руки были в самом буквальном смысле «по локоть в крови». Более того – они сами и проливали эту кровь. Вот приносят в жертву горлиц: «Как совершается хаттат из птиц? Он помещает оба ее крыла между своими двумя пальцами и обе ноги ее между своими двумя пальцами, и вытягивает шею ее на своих пальцах, и щемит ногтем против затылка, но не отделяет головы, и окропляет ее кровью стены жертвенника, а остальную кровь выжимает на иесод… Как совершается всесожжение из птиц? Он щемит голову ее против затылка, отделяет и выжимает ее кровь на стену жертвенника, затем берет голову, прижимает место отщемления к жертвеннику, обтирает солью и бросает на огонь жертвенника… затем он разрывает туловище и бросает в огонь жертвенника… разрывает рукой, но не ножом» (Талмуд. Трактат Зевахим. 6, 4–6) [2].

Ветхозаветным Законом предписывалось ежедневное принесение жертвы: Вот что будешь ты приносить на жертвеннике: двух агнцев однолетних… каждый день постоянно… одного агнца приноси поутру, а другого агнца приноси вечером (Исх. 29, 38–39). Ежедневное утреннее жертвоприношение ягненка начинается с того, что, дождавшись первых солнечных лучей, священник говорит тем, за кого приносится жертва: «Выйдите и принесите ягненка из камеры ягнят». Ягненку связывали переднюю ногу с задней (комментаторы понимают это так: ягненка не вяжут, но священники держат его за ноги). «Голова обращена на юг, а лицо поворачивалось на запад. Заколающий стоит на востоке лицом на запад. Снимавший кожу не ломал задней ноги, но продырявливал колено и вешал; кожу снимал до груди; дойдя до груди, он срезал голову и передавал ее тому, кому выпала голова; затем срезал голени и передавал тому, кому они выпали; он доканчивал снятие кожи, разрывал сердце, выпускал кровь его, отрезал руки (передние ноги) и передавал их тому, кому они выпали на долю; приходил к правой ноге (задней), отрезал ее и передавал тому, кому она выпала, а с нею оба яичка, затем он разрывал его и весь оказывался перед ним открытым; он брал тук и клал на место отреза головы, сверху; затем брал внутренности и передавал тому, кому они выпали, чтобы он их обмыл. Он брал нож и отделял легкое от печени и палец печени от печени, но не сдвигал их с места; он прободал грудь, обращался к правой стенке и резал, спускаясь до позвоночника, но не доходил до позвоночника, а доходил до двух мягких ребер; он это отрезал и передавал тому, кому это выпало, а печень висела на этом. Он обращался к шее и оставлял при ней два ребра с одной стороны и два ребра с другой, отрезал и передавал тому, кому она выпала на долю, а дыхательное горло, сердце и легкие висели на ней.

Он обращался к левой стенке, и оставлял при ней два мягких ребра сверху и два мягких ребра снизу, и столько же оставлял у другой стенки; он отрезал ее и передавал тому, кому она выпала на долю, а позвоночник с нею и селезенка висит на ней. Он обращался к хвосту, отрезал его и передавал тому, кому он выпал на долю, а курдюк, палец печени и обе почки с ним. Затем он брал левую заднюю ногу и отдавал тому, кому она выпала на долю. Оказывается, все они <участники жертвоприношения> стоят рядом, с жертвенными членами в руках; первый с головой и задней ногой: голова в правой руке, нос обращен к верхней части руки, рога между пальцами, место зареза наверху и тук над ним, а правая задняя нога в его левой руке с местом кожи наружи; второй с двумя передними ногами: правая в его правой руке, а левая в его левой и их место кожи снаружи; третий с хвостом и ногой: хвост в правой руке, курдюк свешивается между его пальцами, а палец печени и две почки с ним, а левая задняя нога в левой руке… Всего так стоят девять участников утреннего жертвоприношения. Они отправлялись и клали свои доли на нижней половине кевеша к западу, солили их, сходили, приходили в камеру газит, чтобы читать Шема <утреннюю молитву>» (Талмуд. Трактат Тамид. 3, 3–4, 3) [3].

Понятно ли теперь, почему Христос не был иудейским священником, почему Тот, Кто Себя принес в Жертву за грехи всех людей, Кто Сам был Первосвященником, был лишь мирянином?

Наконец, помимо ежедневных, малых, жертв, ритуалы Ветхого Завета предписывали совершать и жертвы всесожжения, т.е. такие жервоприношения, при которых части жертвенного животного не раздавались людям, участвовавшим в служении, но все тело животного сжигалось. Предназначенный для этого жертвенник всесожжения имел 30 локтей ширины и 15 – высоты. «Вечный огонь горел на нем. Это был не очаг, а целый пожар. Представьте себе треск, свист, шипение огня на таком жертвеннике. Представьте себе почти циклон, образующийся над храмом. По преданию, он никогда не гас даже от дождя. Тут сжигали целых быков, не говоря уже о множестве козлов и баранов. Вообразите, какой стоял запах гари и сала – если от одного шашлыка на Востоке несется чад на несколько улиц! По Иосифу Флавию, на Пасху закалалось 265 тысяч агнцев… Порою священники ходили по щиколотку в крови – весь огромный двор был залит кровью. Со слабыми нервами сюда нечего было идти. В праздник кущей в один день приносилось 13 быков. Ветхозаветный культ принудительно устрашал своей огромностью», – дает свящ. Павел Флоренский картинку ветхозаветного культа [4].

Это общий закон Моисеева ритуала: помазание кровью и кропление кровью. Приблизительно как у нас помазание маслом и окропление святой водой. И как в «Практическом руководстве для православных пастырей» рассказывают о том, как держать младенца при Крещении, чтобы не повредить ему, так в иудаизме хранятся инструкции по убийству животных. Наш священник кропит водой, еврейский кропил кровью.

И вот вся эта внешняя мощь и стихийность древнего культа заменяется вознесением частицы хлеба и чаши вина… Количественная величественность культа ветхозаветного как бы сжимается в качественную напряженность культа новозаветного. «Христианство бесконечно сгущеннее иудейства и окончательно отвечает на законные (ибо без пролития крови не бывает прощения, по слову Апостола [Евр.: 9, 22]) запросы иудейства; но иудейство непрестанно пытается удовлетворить свои запросы временными, и потому недостаточными, средствами» [5].

И потому уже в зените Ветхого Завета Бог начинает отучать людей от этих жертв. Жертва Богу дух сокрушен – открывается Псалмопевцу (Пс. 50, 19). Амосу говорится: Ненавижу, отвергаю праздники ваши и не обоняю жертв во время торжественных собраний ваших. Если вознесете Мне всесожжение и хлебное приношение, Я не приму их (Ам., 5, 21–22). О том же слышит Иеремия: Всесожжения ваши неугодны, и жертвы ваши неприятны Мне (Иер. 6, 20). И Исаия передает своему народу: К чему Мне множество жертв ваших? говорит Господь. Я пресыщен всесожжениями овнов… и крови тельцов и агнцев… не хочу. Не носите больше даров тщетных… новомесячий и суббот, праздничных собраний не могу терпеть: беззаконие – и празднование! Новомесячия ваши и праздники ваши ненавидит душа Моя: они бремя для Меня; Мне тяжело нести их. И когда вы простираете руки ваши, Я закрываю от вас очи Мои… ваши руки полны крови. Омойтесь, очиститесь; удалите злые деяния ваши от очей Моих; перестаньте делать зло [6]; научитесь делать добро, ищите правды, спасайте угнетенного, защищайте сироту, вступайтесь за вдову (Ис. 1, 11, 13–17).

Наконец наступает время Нового Завета. Если раньше к Богу для жертвы пригоняли стада быков и овец, то теперь Бог Сам пришел к людям со Своей Жертвой, со Своим Даром.

Первосвященник входит во святилище… с чужою кровью (Евр. 9, 25), Христос же пришел – со Своею Кровию (Евр. 9, 12). Человеческие усилия дойти до Бога, человеческая готовность выдавливать из себя и из животных кровь по капле ради того, чтобы ее ручеек вопиял от земли к Небу, не принесли большого успеха: Закон ничего не довел до совершенства (Евр. 7, 19). Жертвы Ветхого Завета не могут сделать в совести совершенным приносящего (Евр. 9, 9). В самом деле, принесение жертв есть движение потревоженной совести, есть смутное ворочание покаянного чувства, ощущение ненормальности своей жизни. Но после принесения жертвы так ничего и не менялось. И потому возникала необходимость новых и новых жертв, и потому жертвы были ежедневными. Трупы животных не могли заполнить пропасти, разверзшейся между Богом и человеком.

Но пришел Христос, Агнец Божий, вземлющий на Себя грехи мира. Не юридическую или нравственную ответственность за грехи людей перед лицом Отца взял на Себя Христос. Он принял на Себя последствия наших грехов. Не переставая быть Богом, Он стал человеком. Люди далеко ушли от Бога, невольно пододвинулись к небытию – и туда, к той же границе небытия, свободно подошел Христос. Не приемля греха, но приемля последствия греха. Как пожарный, бросающийся в огонь, не соучаствует в вине поджигателя, но соучаствует в боли тех, кто остался в охваченном огнем здании.

Не все люди оказались на земле. Многие уже ушли в шеол, в смерть. И тогда Пастырь идет за потерявшимися овцами, идет вслед за ними – в шеол, чтобы и там, в бытии после смерти, человек мог находить Бога: «Умирая, Я следую за тобой» [7]. Христос проливает Кровь не для того, чтобы умилостивить Отца, переменить Его отношение к людям с гневного на милующее и дать Ему «юридическое право» амнистировать людей. Через пролитие Крови Он, Его любовь, ищущая людей, получает возможность для входа в мир смерти. Не как deus ex machina врывается Христос в ад, но Он входит туда, в «столицу» Своего врага, естественным путем: через Свою собственную смерть. Христос мучительно умирает на Кресте не потому, что Он приносит Жертву диаволу: «Он раскинул руки Свои на Кресте, чтобы обнять всю Вселенную» (Свт. Кирилл Иерусалимский. Огласительные беседы. 13, 28).

Жертва Христа – это дар Его любви нам, людям. Он дарит Себя, Свою жизнь, полноту Своей вечности нам. Мы не смогли принести должный дар Богу. Бог выходит нам навстречу и дарит Себя.

Богочеловек Себя пожертвовал людям, подарил Свою жизнь нам – не чтобы Ему умереть, но чтобы нам жить в Нем. И поэтому христианское жертвоприношение, Литургия, совершается со словами: «Твоя от Твоих Тебе приносяще о всех и за вся». Мы теперь Богу приносим не свое, а Богово. Не со своей кровью мы подходим к алтарю. Мы берем плод лозы, взращенной Творцом. Чаша вина – вот то, что от нас в Литургии (плюс наши сердца, которые мы просим освятить). И мы просим, чтобы этот, первый, дар Творца, дар лозы стал вторым Даром – стал Кровью Христа, стал пропитан Жизнью Христа. От Твоих людей, от Твоей земли мы приносим Твою же Жизнь Тебе, Господи, потому что Ты ее дал нам для всех и для избавления от всякого зла. И мы просим, чтобы Твоя Жизнь, Твоя Кровь, Твой Дух жили и действовали в нас. «Господи, ниспосли Духа Твоего Святаго на нас и на предлежащие Дары сия», – просит вершинная молитва Литургии.

Мы приносим Богу, к алтарю, символ Завета – вино и хлеб. А взамен получаем Реальность. «Со страхом Божиим, верою и любовию – приступите».

Должный дар Богу – это такой, который позволяет глубиной своей совести быть с Богом. Мы – непостоянны. Поэтому взлеты религиозного, покаянного или радостно-славословящего чувства мы оставляем и возвращаемся на путь служения плоти. Но Иисус Христос вчера и сегодня и во веки Тот же (Евр. 13, 8). И поэтому Он не имеет нужды ежедневно, как те первосвященники, приносить жертвы… ибо Он совершил это однажды, принеся в жертву Себя Самого (Евр. 7, 27).

Жертву Христа нельзя и не имеет смысла повторять: Христос вошел… не для того, чтобы многократно приносить Себя… иначе надлежало бы Ему многократно страдать от начала мира; Он же однажды, к концу веков, явился для уничтожения греха жертвою Своею (Евр. 9, 24–26).

«Аватары»-«спасители» Индии вынуждены приходить регулярно. Каждый раз, когда в мире затмевается память «кармического закона», они должны приходить и напоминать о нем. Они говорят о космическом круговороте, и в этом круговороте они должны принимать участие сами. Но в Библии – линейная история; каждое мгновение времени единично, уникально и ответственно. В библейском времени возможны неповторимые события. Самым важным из них и было Пришествие Христа. Христос воздействует не на рассудок, не на память людей – и поэтому плоды Его Пришествия несравнимо богаче. Собою Он изменил вообще всю космическую структуру. Потому что Он пришел не с книгами и не с кровью козлов и тельцов, но со Своею Кровию, однажды вошел во святилище и приобрел вечное искупление… Кровь Христа… очистит совесть нашу от мертвых дел, для служения Богу живому и истинному! (Евр. 9, 12, 14). Теперь – имеем дерзновение входить во святилище посредством Крови Иисуса Христа, путем новым и живым (Евр. 10, 19).

Если бы в то святилище, где человек обретает Бога, можно было войти путем жертв, совершаемых самим человеком, то можно было бы предположить позитивное значение иных, внехристианских, религиозных путей. Если бы в это святилище человек входил посредством расширения своего знания о Реальности, т.е. путем накопления гнозиса, то можно было бы ожидать появления новой религии, учитывающей «эволюцию достижений человеческой культуры». Но вход в это святилище Бог обусловил иным: Своей Любовью и Своей Жертвой. Она уже принесена. Однажды и вовеки.

Не надо бояться необычности Божия решения. Не надо убегать от Христа и Его Церкви в Шамбалу, в Индию или в «Третий Завет». Бог уже давно ждет нас рядом с нашим домом в обычной приходской церквушке на соседней улице, где каждое воскресное утро совершается Таинство Любви. Та Любовь, что некогда зажгла и сдвинула солнца и светила, искрится и в маленькой Евхаристической Чаше: «И Евхаристия, как вечный полдень, длится – Все причащаются, играют и поют, И на виду у всех Божественный сосуд Неисчерпаемым веселием струится» (Осип Мандельштам)…

  1. «Жертвоприношение младенцев не было никогда отменено, но лишь заменено, по милосердию и жалости к страданию родительскому. В законе установлены «ассигнации», но есть и «золото» <…> На «ассигнациях» еврейских есть крупинка золота, мазок подлинной крови; это – обрезание. А все-таки нож, в религиозном обиходе евреев, дотрагивается до тела еврейского новорожденного мальчика и извлекает из него кровь…

    В силу Закона Моисеева, всякий младенец мужского пола обречен в жертву Богу, родители должны его выкупить. Это выражалось, пока существовал Храм, через жертву: богатые приносили в жертву ягненка, бедные – двух птенцов голубиных» (Розанов В.В. Важный исторический вопрос // Розанов В.В. Обонятельное и осязательное отношение евреев к крови. СПб., 1914. С. 46–54). ^

  2. Талмуд. Мишна и Тосефта / Пер. Н. Переферковича. СПб., 1903. Т. 5. Кн. 9 и 10. С. 49–50. ^
  3. Талмуд. Мишна и Тосефта. Т. 5. Кн. 9 и 10. С. 388–393. ^
  4. Свящ. Павел Флоренский. Философия культа // Богословские труды. М., 1977. № 17. С. 97. Подобного рода массовые приношения животных не были чем-то необычным в древнем мире: «Гекатомба – единовременное принесение в жертву сотни и больше животных. Любопытное описание гекатомбы дает Юлий Капитолин (Максим и Бальбин. 11, 5–6): “Гекатомбой называют такое жертвоприношение: устраивают в одном месте сто дерновых алтарей, и перед ними происходит заклание ста свиней и ста овец. Если это жертвоприношение совершает император, то убивают сто львов, сто орлов и других животных по сто штук”» (Калинин А.А. Комментарии // Евсевий Памфил. Жизнь Константина. С. 337). ^
  5. Розанов В.В. В другую плоскость // Розанов В.В. Обонятельное и осязательное отношение евреев к крови. С. 92. ^
  6. В латинском переводе Библии (Вульгате): «Отдохните от того, чтобы делать зло». ^
  7. Свт. Григорий Великий. Беседа 6. 1 // Избранные творения. М., 1999. С. 44. ^

Часть 1

У каждого из нас есть знакомые и даже родные люди, которые с недоумением смотрят на наши сборы в храм. На их лицах написано глубокое непонимание, а порой и возмущение. Иногда оно изливается в слова: «Ну ладно, ударился ты в веру, пусть уж. Но зачем же в храм-то ходить, столько времени и сил на это тратить?! Вот я, к примеру, тоже верующая. Но я верю в душе. Бог у меня в душе, и мне не нужны никакие внешние ритуалы. Да вспомни, как недавно сатирик Михаил Задорнов сказал: “Для общения с Богом мне не нужны никакие посредники!”»

Как пояснить таким людям наше поведение? Как всегда, есть два пути: нападения и защиты. Критика подобного рода житейской «философии» не трудна. В конце концов, толики здравого смысла достаточно, чтобы понять, что общество, в котором шуты (по-нынешнему – «сатирики») воспринимаются в качестве экспертов в области богословия и духовной жизни, весьма больно. Болеет оно, как минимум, утратой чувства юмора: оно уже не способно смеяться, видя, как шут залезает на проповедническую кафедру… Нынешнее общество считает серьезным то, над чем потешались наши предки в масленицу…

Не стоит серьезного отношения и заверение в том, будто у наших нецерковных «христиан» – Бог «в душе». Да, конечно, такое состояние является высшим идеалом духовной жизни. Этого для нас желал еще Ап. Павел: Дети мои, для которых я снова в муках рождения, доколе не изобразится в вас Христос! (Гал. 4, 19); да даст вам… крепко утвердиться Духом Его во внутреннем человеке, верою вселиться Христу в сердца ваши (Еф. 3, 16–17).

Если бы слова: «Бог у меня в сердце» – сказал прп. Серафим Саровский, то эти слова имели бы вес, ибо они были бы честным свидетельством о плоде его подвига. Если бы пустынник сказал, что он приучил себя к непрестанной внутренней молитве, и потому отдаленность храма, который он посещает лишь изредка, для него уже не чувствительна – в таких устах такие слова тоже были бы оправданны.

Но когда мы слышим такие же слова от обывателей… Тогда у нас есть право поинтересоваться: в результате каких же именно духовных подвигов Вы достигли такого успеха? Бог у Вас в душе? Поясните, каким же был путь Вашей молитвы? Как часто Вы читаете молитву Господню?.. Что?.. «Отче наш» Вы плохо помните?.. Ладно, тогда хотя бы расскажите, как именно Вы переживаете присутствие Бога в Вашей душе? Какие плоды даров Духа Вы в себе ощущаете? Вот Вам подсказка: Плод же духа: любовь, радость, мир, долготерпение, благость, милосердие, вера, кротость, воздержание (Гал. 5, 22–23). Есть в Вас эти чувства? Нет, не свойствахарактера, а дары. Дар – это то, чего в нас прежде не было, но при духовном рождении вошло в нашу жизнь, обновило ее! Не помните Вы такого обновления?

Вы можете отличить в Вашем душевном опыте: вот это – «присутствие Бога», а вот это – проявление обычных человеческих чувств: чувства красоты и гармонии, чувства совести, чувства приязни?.. Не можете? Значит, Вы не заметили того момента, когда Бог, Творец Вселенной, вошел в Вашу жизнь и в Вашу душу? Разве можно такое не заметить? Так, может, Он и не входил?

Так, может, Вы спутали – и отождествили веру в Бога с присутствием Самого Бога? Впрочем, подождите, а вера-то в Вас есть? Вера ведь не просто пассивное согласие: «Ну ладно, я согласна, что Что-то там такое есть…» Вера – это стремление к тому, чтобы оказалось правдой то, что решилась полюбить душа… Вера не пассивно уступает давлению авторитетов или доводов; вера активно жаждет: «Я хочу, мне нужно, чтобы так было!»

Вера – это действие. Это стремление к тому, что уже предчувствуется, но еще не стало очевидностью. Стремление к тому, что уже прикоснулось к нашей жизни, бросило в нее свой отблеск, но еще не вошло в нее всецело… Вера – это желание нового опыта. Но тот, кто говорит: «У меня моя вера, и она в душе», – говорит это с такими тусклыми глазами, что трудно поверить, будто он хотя бы когда-то испытывал стремление к Богу.

Нельзя любить, не проявляя своей любви, не делая хоть каких-то движений к любимому человеку. Так же нельзя верить, никак не проявляя своей веры во внешних действиях. Роза, которую дарят любимой, сама по себе ей не нужна. Этот цветок ей дорог не своей собственной красотой, а тем, что он выражает силу любви подарившего. Цветы купленные и цветы подаренные совсем по-разному оживляют комнату. Если человек утверждает, что любит кого-то, но при этом ничего не делает во имя своей любви: не ищет встреч, ничего не дарит, не уделяет времени для общения, ничем не жертвует, – значит, он просто хвастается перед своими уже влюбленными друзьями: мол, и я ничем не хуже, и у меня уже есть возлюбленная!

Итак, Вы, утверждающий, что у Вас «Бог в душе», – что Вы сделали для того, чтобы очистить свою душу для столь дивного Посещения? Как и каким именем Вы позвали Его? Как Вы храните Его в себе? Что изменилось в Вас от этой Встречи? Полюбили ли Вы Того, Кого встретили? И что Вы делаете ради этой любви? Если эти вопросы повергают Вас в недоуменное молчание – так хотя бы не считайте себя превзошедшим тех, кто хоть что-то делает для того, чтобы пребывать с Богом! Вечно стоящие – не презирайте идущих, даже если те спотыкаются!

Такие вопросы можно задать тому, кто свою леность оправдывает своей мнимой «духовностью».

Но ведь и нам самим важно осознать – зачем мы-то ходим в храм. Послушать проповедь? Для этого сегодня можно включить радиоприемник. Помолиться? Молиться можно везде и во всякий час. Более того, таков именно совет Апостола: Непрестанно молитесь (1 Фес. 5, 17). Принести пожертвование? Сегодня сборщиков много и на улицах. Подать поминальную записку? Ее можно передать со знакомыми. Поставить свечку? Так ее можно поставить и перед домашним образом. Так зачем же мы ходим в храм?

Более того, некоторые люди говорят, что если они хотят помолиться, то они уходят в лес, к речке или к морю, ибо там, в Богозданном Храме, им легче ощутить величие Творца и восславить Его. «Зачем же, – говорят они, – нам из бескрайнего Храма заходить под тесные своды храма рукотворного?»

Чтобы понять это, давайте еще раз выйдем за пределы христианского храма. Раскроем «Брихадараньяка упанишаду» – древнюю индийскую книгу (создание которой относится к VII–VI вв. до Р.Х.) [1]. Упанишады до сих пор священны для индуистов, а с недавних времен стали весьма авторитетны и для многих наших соотечественников, ушедших вслед за оккультистами в модное ныне «паломничество на Восток». Вот как в «Брихадараньяке» описывается начало творения мира: «Вначале здесь не было ничего. Все это было окутано смертью или голодом, ибо голод – это смерть. Он – зовущийся смертью – пожелал: «Пусть я стану воплощенным» – и сотворил разум… Он двинулся, славословя, и от его славословия родилась вода… Он изнурил себя… Разумом он – голод или смерть – произвел сочетание с речью. То, что было семенем, стало годом… Он раскрыл рот, чтобы съесть рожденного… Он подумал: «Если я его убью, у меня будет мало пищи». Тогда той речью и тем телом он сотворил все, что существует здесь: жертвоприношения, людей, скот. Все, что он произвел, он решил пожрать… Он пожелал: «Пусть это тело будет пригодно мне для жертвы и пусть я воплощусь с его помощью». Тогда оно стало конем; возросши, оно сделалось пригодным для жертвы… По истечении года он принес его в жертву самому себе, а других животных отдал богам» [2].

Перед нами объяснение одного из самых устойчивых языческих убеждений: в религии и ритуале происходит кругооборот одной и той же энергии.

Две основные категории присущи архаичному мышлению. Первая – космос. Космос – от греческого глагола «украшать» [откуда происходит и слово «косметика»]. Вторая категория – хаос. Слово «хаос» – производное от греческого глагола «раскрываться, разверзаться, зиять пастью» [3]. В космосе есть границы, есть многообразие, есть различия, а потому есть структура и жизнь. В хаосе все неразличимо, и поэтому в нем жизни нет… Между космосом и хаосом идет борьба. И она требует затраты сил. Любая хозяйка знает, что, если за домом не ухаживать, в нем воцаряется хаос. Если за полем не следить – оно зарастает, и исчезает грань между природой дикой и окультуренной. Если по дороге не ходить – она теряется. Современная физика в таких случаях предпочитает говорить об энтропийных процессах. Только приток энергии извне помогает избежать «тепловой смерти», перехода системы в такое состояние, когда энергия в ней распределится равномерно и потому в ней остановятся все процессы…

Архаичная мысль тоже понимала, что для поддержания порядка, космоса, нужны траты. Согласно ей, Божество, создавая мир, затрачивает в этом труде немалую часть своих сил, беднеет, изнуряется. И потому, по представлениям язычников, поддержание в мире порядка, удержание «космоса» от распада в «хаос» требует от богов немало затрат. Силы же богов не безграничны. Во-первых, потому, что их много, а значит, они самой своей множественностью кладут пределы друг другу, и никто из них не может быть Беспредельным. Следовательно, божественная энергия раздроблена между ними, и у каждого из них ограниченный запас сил. Во-вторых, потому, что сами языческие боги не трансцендентны по отношению к космосу, но сами являются его частью. Как говорил Аристотель, космос – это город, населенный богами и людьми. Боги, будучи частью того, что они должны поддерживать, конечно, рано или поздно теряют свои ограниченные силы.

И тогда богов, обессилевших в труде по удержанию космоса (космоса как упорядоченного творения) от распада, должны поддержать люди. Для этого люди должны встать на путь… разрушения. Разрушая часть космоса, жрец высвобождает из нее ту энергию, которую боги когда-то затратили для ее создания, и тем самым возвращает эту энергию богам, укрепляя их силу. В ритуале разрушается часть мироздания, чтобы укрепившиеся боги могли поддержать мир в целом и защитить его от конечного распада. В нашей сегодняшней жизни аналогию можно усмотреть в работе физиков, которые научились при искусственно спровоцированном распаде атома высвобождать энергию и направлять ее на другие цели… Языческое богословие убеждено, что бог вкладывает в творение часть своей силы и от этого слабеет. Но жрец, разрушая творение перед лицом этого бога, принося ему жертву, возвращает назад к первоистоку ту же божественную энергию, которая была закрепощена в той части космоса, что теперь сжигается на жертвенном огне. Жертва может быть малой – ибо на языке магии часть равняется целому и сжигание одного волоса тождественно сожжению всего человека, а сожжение одного человека или тельца равняется очищению всего космоса… Освобожденная божественная энергия возносится к обителям богов. И боги буквально питаются ею.

Поэтому в другом языческом мифе – «Эпосе о Гильгамеше», составленном в древнем Шумере, – содержится деталь, которая сегодня кажется сатирической и смешной. Боги наводят на землю потоп. Спасается от него лишь один человек – Утнапишти… Проходят дни, и вдруг боги замечают, что люди приносили им не только беспокойство и неприятности. С исчезновением людей прекратились жертвоприношения… Боги начинают голодать («пересохли их губы») и прекращают потоп. Когда же шумерский «Ной» приносит первую жертву по прекращении потопа, то, говорится в этом древнем мифе, «боги почуяли добрый запах, боги, как мухи, собрались к приносящему жертву» [4].

  1. Сыркин А.Я. Ранние упанишады и Брихадараньяка // Брихадараньяка упанишада / Пер., пред. и коммент. А.Я. Сыркина. М., 1992. С. 17. ^
  2. Брихадараньяка упанишада. Мадху. 1, 2 // Брихадараньяка упанишада. С. 67–69. ^
  3. Дворецкий И.Н. Древнегреческо-русский словарь. М., 1958. Т. 2. С. 1764. ^
  4. Эпос о Гильгамеше. М.; Л., 1961. С. 77. ^

Часть 2

Греческая религия также разделяла это убеждение в том, что запах горящего мяса наиприятен богам и что потому огонь есть наилучшее средство коммуникации между людьми и богами. В так называемых Гомеровых гимнах, созданных в VII–V вв. до Р.Х., повествуется, как Гермес, изобретя огонь, жарит первого быка и – «тотчас взалкал он вкусить от оной трапезы священной, ибо весьма раздразнил его, бессмертного, запах лакомый» (Гомеровы гимны. 4: К Гермесу (Обретение лиры). 130–133) [1]. Зевс у Гомера говорит о том же: «Жертвенный чад, возлиянья – нам дар сей достался на долю» (Гомер. Илиада. 4, 49). Платон же полагает, что боги некогда не уничтожили людей (андрогинов) по той же причине, по которой боги Шумера сохранили Утнапишти: «И вот Зевс и прочие боги стали совещаться, как поступить с ними: убить их, поразив род людской громом, – тогда боги лишатся почестей и приношений от людей» (Платон. Пир. 190с) [2].

Так что христианский философ III в. Ориген имел все основания к тому, чтобы подытожить языческую «философию культа» такими словами: «Демоны особенно нуждаются в жертвах, чтобы остаться в этом плотном, облегающем воздухе, ибо пищею им служит запах жертв, и оттого они выведывают, не идет ли где жертвенный дым, чуют кровь, обоняют курения… Те, которые поддерживают жертвами служителей зла, чрез то удерживают их в окружности земли» (Ориген. Увещание к мученичеству. 45) [3].

Иногда богам для пищи требуются даже человеческие жертвы. Вот цитата из недавней газеты, сообщающей о печальных находках археологов: американский антрополог Джон Рейнхард начал работы «в районе вулкана Льульальако потому, что когда-то читал о древнем поселении инков на склонах этого вулкана. Члены экспедиции жили в палатках на вершине вулкана (его высота 6705 м). После почти месяца раскопок из-под камней и сухой промозглой земли были вытащены три мумии, завернутые в какой-то тряпичный балахон. Мумии были откопаны из места, внешне напоминающего ритуальное захоронение. Рядом с мумиями членами экспедиции были найдены 35 предметов из золота, серебра и раковин, остатки материй, украшенные орнаментом и вышивкой, мокасины и керамическая посуда. В ней кое-где еще сохранились остатки еды.

Мумии – тела двух девочек и мальчика в возрасте от 8 до 13 лет – относятся к доколумбовому периоду, т.е. насчитывают порядка 600 лет. «Эти мумии, – заявил журналистам проф. Рейнхард, – наиболее сохранившиеся из всех, которые мне довелось видеть за всю мою карьеру. Они были заморожены, в то время как другие мумии были забальзамированы. У меня есть подозрения, что они были заморожены, будучи еще живыми». По словам американского профессора, девочки и мальчик, судя по всему, были принесены в жертву богам инков в ходе какого-то религиозного ритуала, совершавшегося, похоже, один раз в год. «Мы также намерены выяснить, – продолжал ученый, – как были умерщвлены дети, поскольку на черепах нет следов ударов, которые, как правило, обнаруживаются на трупах тех, кто приносился в жертву своим богам». В сентябре прошлого года около города Арекипы на юге Перу в вулканической зоне были найдены шесть замороженных мумий, правда, не в таком совершенном состоянии, как аргентинские. Они тоже, как полагают эксперты, были принесены в жертву богам инков, и на черепах их обнаружены характерные отметины от удара, которые свидетельствуют о том, что они прошли обряд жертвоприношения» [4].

Итак, важнейшая проблема языческих религий – это вопрос о том, какие жертвы люди должны приносить богам. Когда надо приносить жертвы. Кто должен их приносить. В чем должны состоять эти жертвы. По какому ритуалу они должны быть принесены. Какому из многочисленных богов…

Но в Евангелии мы видим нечто противоположное. Если язычники говорят о том, какую жертву люди должны принести богу, то Евангелие говорит о том, какую Жертву Бог принес людям: Сын Человеческий не для того пришел, чтобы Ему служили, но чтобы послужить и отдать душу Свою для искупления многих (Мф. 20, 28); Ибо так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего Единородного, дабы всякий, верующий в Него, не погиб, но имел жизнь вечную (Ин. 3, 16).

Понимаете, Бог Библии настолько превышает всю Вселенную, что не может быть и речи о том, что Он слабеет при творении мира. Да, Бог Своей силой, Своей энергией поддерживает существование космоса. Но Его бесконечная мощь от этого нисколько не убывает. А потому и не нуждается в восполнении со стороны людей.

Поэтому библейские жертвоприношения нужны не Богу, а людям. Люди просто должны научиться быть благодарными. Люди должны научиться хотя бы часть своей жизни, своего имущества и своего времени (вспомните заповедь о субботе) уметь отставлять от себя и предлагать пред лице Господне. Не потому, что Богу нужна эта уделенная Ему часть. А потому, что люди тем самым учатся жертвенной любви.

Лишь на десятую или сотую часть религия состоит из того, что в нее вносят люди. Главное в религии то, что привносит в нее Бог. Главное не то, что люди делают ради Бога, но то, что Бог делает ради людей. Главное в религии не то, что люди приносят в храм, а то, что они износят из храма.

То, что мы можем принести Богу, мы можем принести Ему в любом месте. Все, что есть в мире, и так принадлежит Ему. Но есть такая частичка бытия, в которой Бог позволил царствовать не Себе, а другому. Это моя душа. Эта та комнатка в бесконечном здании Вселенной, которая предоставлена только мне. И от меня зависит, на службу чему я поставлю свою свободу, дарованную мне Богом. Буду ли я служить Богу или себе самому и своим прихотям и похотям. Единственное, чем мы можем обогатить беспредельную власть Господа, – это если мы и свою свободную волю предадим Ему. Поэтому: Жертва Богу дух сокрушен (Пс. 50, 19). И эту жертву может принести любой из нас. И в этом смысле любой из нас – священник, жрец. В этом смысле надлежит понимать слова Ап. Петра о том, что христиане – это народ, состоящий из священников (см.: 1 Пет. 2, 9). Никто не сможет вместо меня принести Богу в жертву мою волю. Только я сам владею ей, и я сам могу принести ее ко Престолу Божию. Поэтому и призываются православные на каждой службе: «Весь живот наш Христу Богу предадим». Принести же присягу на верность и сказать: «Господи, воля Твоя, а не моя да будет! Благодарю Тебя за все, что Ты пожелаешь привнести в мою жизнь! Дай мне возможность послужить Тебе каждым моим дыханием!» – можно в любом месте.

Итак, то, что мы можем принести в жертву Богу, всегда с нами, а для того, чтобы христианин мог принести жертву Богу, он не нуждается в храме. Но в религии есть не только то, что мы даем. Важнее то, что мы получаем. Важно не то, зачем мы ищем Бога. Важнее то, зачем Он ищет нас.

Зачем мы чаще всего приходим в храм и обращаемся с мольбой к Богу – хорошо известно… [5] А вот зачем Бог ищет нас? Он хочет у нас что-то забрать? Или дать?

Зачем призывает Его слово: Приидите ко Мне вси труждающиися и обремененнии (Мф. 11, 28)?.. Нет у этого призыва продолжения в таком роде: «И вы отдадите Мне то-то…» Иным предвестием кончается это приглашение; оно говорит о том, что Бог сделает ради отозвавшихся: И Я успокою вас… найдете покой душам вашим (Мф. 11, 28–29).

Итак, Бог зовет нас к Себе, чтобы что-то вручить нам. Что же? Знание: Научитесь от Меня (Мф. 11, 29)… Дух: Примите Духа Святаго (Ин. 20, 22)… Любовь, мир и радость: Пребудьте в любви Моеймир Мой даю вамрадость Моя в вас пребудет (Ин. 15, 9; 14, 27; 15, 11). Но Христос дает нам и еще нечто совсем немыслимое…

Пребудьте во Мне, и Я в васприимитесие есть Кровь Моя за многих изливаемая (Ин. 15, 4; Мк. 14, 22, 24). Он дает нам Чашу Причастия.

Итак, в храм мы приходим для того, чтобы нечто в нем получить. Храм – это стены, выстроенные вокруг Таинства Причастия. Таинство же состоит в том, что к людям протянута рука с Дарами. Поэтому посещение храма – не тяжкая повинность, а дивная привилегия. Нам дано право стать соучастниками Тайной Вечери. Нам дана возможность стать «причастниками Божеского естества». Нам дана возможность прикоснуться к Той Энергии, Которую не в силах выработать ни одна электростанция в мире.

Те, кто говорит, что им храмы и посредники не нужны, вряд ли считают авторитетным для себя слово Евангелия. Но может быть, они почувствуют человеческую достоверность в словах всеми любимого Винни-Пуха? Однажды, в ответ на предложение Пятачка сочинить песенку, Винни-Пух сказал: «Но это не так просто. Ведь поэзия – это не такая вещь, которую вы находите, это вещь, которая находит вас. И все, что вы можете сделать, это пойти туда, где вас могут найти».

Бог искал нас. И нашел. Нам же просто надо пойти и встать в такое место, где Бог ближе всего подходит к людям, в такое место, где Он раздает людям самые небывалые Дары. Если Чашу с Причастием Христос подает нам через царские врата храма – стоит ли нам высокомерно твердить: «Бог у меня и так в душе»?

Христос сказал, где Он нас ждет и что желает нам дать. Он, Вечный, желает с нами встретиться и соединиться в этой жизни – для того, чтобы в Будущей, Вечной нашей Жизни мы не стали непоправимо одиноки.

Так разумно ли, получив уведомление о том, что кто-то нас ждет на площади Пушкина, в назначенное время отправляться на улицу Льва Толстого? Если встреча не состоялась – кто в таком случае будет виноват?.. Знамо дело – «Пушкин»!

Те, кто говорит, что им не нужны посредники в их отношениях с Богом, не понимают, что в храме их ждет Тот Посредник, Который вместо них как раз и принес Жертву и освободил людей от необходимости что-то разрушать в мире и плодами разрушений подкармливать божков. Неужели же так невыносимо трудно раскрыть свои руки для того, чтобы в них можно было вложить Дары?

  1. Цит. по: Aequinox MCMXCIII. М., 1993. С. 21. ^
  2. Прометей у Эсхила себе приписывает заслугу спасения людей: Зевс, свергнув Кроноса, – «истребить людей хотел он даже, чтобы новый род растить. Никто, кроме меня, тому противиться не стал. А я посмел. Я племя смертное от гибели в Аиде спас. За это и плачусь такими муками» (Эсхил. Прометей. 230–233). ^
  3. Ориген. О молитве и увещание к мученичеству. СПб., 1897. С. 217–218. Одним из доводов, приведших Оригена к такому выводу, были слова языческого философа II в. Цельса о тяге демонов к мясу, крови и сжигаемому жиру (см.: Ориген. Против Цельса. 8, 60). Отметим также, что: 1) Бог Библии всегда резко отстраняет предположение, будто Ему дымы жертв приятны, сжигаемых в иерусалимском Храме (см.: 1 Цар. 15, 22; Пс. 49, 13; Ис. 1, 11–13; Ам. 5, 21); 2) с точки зрения Оригена (а также Минуция Феликса, Тертуллиана, прп. Макария Египетского, блж. Августина, блж. Иеронима и других раннехристианских писателей), демоны облачены в тонкие тела, подобные «разреженному воздуху» (Ориген. О началах. 1, предисл. 8); 3) в православной традиции именно воздух, облекающий землю, считается местом обитания демонов, отчего Ап. Павел и называет сатану князем, господствующим в воздухе (ср.: Еф. 2,2); 4) в современном неоязычестве, оккультизме вновь начали слышаться нотки заигрывания с воздушными духами: «Явлю сказание об Отважном духе. Давний дух решил принести людям три дара. Первый – единение и очищение религий. Второй – средину величия Женского Начала. Третий – вооружение человека мощью воздуха… Дух давний, скоро дойдешь!» (Рерих Е.И. Огненный опыт // Рерих Е.И. У порога нового мира. М., 1993. С. 59).

    Философское же обоснование тезиса: существование богов поддерживается психической энергией людей, которую те ритуально жертвуют этим богам, – содержится в буддизме. Без знания этой стороны языческой философии религии будет непонятна нетерпимость христиан к языческим капищам: мученики, рискуя своей жизнью, разрушали языческие идолы (а позднее это делала уже государственная христианская полиция) не для того, чтобы силой понудить язычников отказаться от их веры, а для того, чтобы ограничить зону влияния языческих духов на мир всех людей, ибо, и с точки зрения язычников, и с точки зрения христиан, прекращение культа ослабляло нити, привязывающие воздушных («астральных») духов к миру людей. ^

  4. Кочук Г. Дети снежной королевы. Тела трех детей, принесенных в жертву богам почти 600 лет назад, обнаружили ученые в перуанских Андах // Труд. 1999. 16 апреля. ^
  5. «Но обсудите, прошу, свои прошения, посмотрите, во имя ли Иисуса вы молитесь, т.е. просите ли радостей Вечной Жизни? Ибо в доме Иисуса вы ищете не Иисуса, если в Храме Вечности неблаговременно молитесь о временном» (Свт. Григорий Великий. Беседа 27. 7). ^

Можно ли спастись вне Церкви?

Греческая религия также разделяла это убеждение в том, что запах горящего мяса наиприятен богам и что потому огонь есть наилучшее средство коммуникации между людьми и богами. В так называемых Гомеровых гимнах, созданных в VII–V вв. до Р.Х., повествуется, как Гермес, изобретя огонь, жарит первого быка и – «тотчас взалкал он вкусить от оной трапезы священной, ибо весьма раздразнил его, бессмертного, запах лакомый» (Гомеровы гимны. 4: К Гермесу (Обретение лиры). 130–133) [1]. Зевс у Гомера говорит о том же: «Жертвенный чад, возлиянья – нам дар сей достался на долю» (Гомер. Илиада. 4, 49). Платон же полагает, что боги некогда не уничтожили людей (андрогинов) по той же причине, по которой боги Шумера сохранили Утнапишти: «И вот Зевс и прочие боги стали совещаться, как поступить с ними: убить их, поразив род людской громом, – тогда боги лишатся почестей и приношений от людей» (Платон. Пир. 190с) [2].

Так что христианский философ III в. Ориген имел все основания к тому, чтобы подытожить языческую «философию культа» такими словами: «Демоны особенно нуждаются в жертвах, чтобы остаться в этом плотном, облегающем воздухе, ибо пищею им служит запах жертв, и оттого они выведывают, не идет ли где жертвенный дым, чуют кровь, обоняют курения… Те, которые поддерживают жертвами служителей зла, чрез то удерживают их в окружности земли» (Ориген. Увещание к мученичеству. 45) [3].

Иногда богам для пищи требуются даже человеческие жертвы. Вот цитата из недавней газеты, сообщающей о печальных находках археологов: американский антрополог Джон Рейнхард начал работы «в районе вулкана Льульальако потому, что когда-то читал о древнем поселении инков на склонах этого вулкана. Члены экспедиции жили в палатках на вершине вулкана (его высота 6705 м). После почти месяца раскопок из-под камней и сухой промозглой земли были вытащены три мумии, завернутые в какой-то тряпичный балахон. Мумии были откопаны из места, внешне напоминающего ритуальное захоронение. Рядом с мумиями членами экспедиции были найдены 35 предметов из золота, серебра и раковин, остатки материй, украшенные орнаментом и вышивкой, мокасины и керамическая посуда. В ней кое-где еще сохранились остатки еды.

Мумии – тела двух девочек и мальчика в возрасте от 8 до 13 лет – относятся к доколумбовому периоду, т.е. насчитывают порядка 600 лет. «Эти мумии, – заявил журналистам проф. Рейнхард, – наиболее сохранившиеся из всех, которые мне довелось видеть за всю мою карьеру. Они были заморожены, в то время как другие мумии были забальзамированы. У меня есть подозрения, что они были заморожены, будучи еще живыми». По словам американского профессора, девочки и мальчик, судя по всему, были принесены в жертву богам инков в ходе какого-то религиозного ритуала, совершавшегося, похоже, один раз в год. «Мы также намерены выяснить, – продолжал ученый, – как были умерщвлены дети, поскольку на черепах нет следов ударов, которые, как правило, обнаруживаются на трупах тех, кто приносился в жертву своим богам». В сентябре прошлого года около города Арекипы на юге Перу в вулканической зоне были найдены шесть замороженных мумий, правда, не в таком совершенном состоянии, как аргентинские. Они тоже, как полагают эксперты, были принесены в жертву богам инков, и на черепах их обнаружены характерные отметины от удара, которые свидетельствуют о том, что они прошли обряд жертвоприношения» [4].

Итак, важнейшая проблема языческих религий – это вопрос о том, какие жертвы люди должны приносить богам. Когда надо приносить жертвы. Кто должен их приносить. В чем должны состоять эти жертвы. По какому ритуалу они должны быть принесены. Какому из многочисленных богов…

Но в Евангелии мы видим нечто противоположное. Если язычники говорят о том, какую жертву люди должны принести богу, то Евангелие говорит о том, какую Жертву Бог принес людям: Сын Человеческий не для того пришел, чтобы Ему служили, но чтобы послужить и отдать душу Свою для искупления многих (Мф. 20, 28); Ибо так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего Единородного, дабы всякий, верующий в Него, не погиб, но имел жизнь вечную (Ин. 3, 16).

Понимаете, Бог Библии настолько превышает всю Вселенную, что не может быть и речи о том, что Он слабеет при творении мира. Да, Бог Своей силой, Своей энергией поддерживает существование космоса. Но Его бесконечная мощь от этого нисколько не убывает. А потому и не нуждается в восполнении со стороны людей.

Поэтому библейские жертвоприношения нужны не Богу, а людям. Люди просто должны научиться быть благодарными. Люди должны научиться хотя бы часть своей жизни, своего имущества и своего времени (вспомните заповедь о субботе) уметь отставлять от себя и предлагать пред лице Господне. Не потому, что Богу нужна эта уделенная Ему часть. А потому, что люди тем самым учатся жертвенной любви.

Лишь на десятую или сотую часть религия состоит из того, что в нее вносят люди. Главное в религии то, что привносит в нее Бог. Главное не то, что люди делают ради Бога, но то, что Бог делает ради людей. Главное в религии не то, что люди приносят в храм, а то, что они износят из храма.

То, что мы можем принести Богу, мы можем принести Ему в любом месте. Все, что есть в мире, и так принадлежит Ему. Но есть такая частичка бытия, в которой Бог позволил царствовать не Себе, а другому. Это моя душа. Эта та комнатка в бесконечном здании Вселенной, которая предоставлена только мне. И от меня зависит, на службу чему я поставлю свою свободу, дарованную мне Богом. Буду ли я служить Богу или себе самому и своим прихотям и похотям. Единственное, чем мы можем обогатить беспредельную власть Господа, – это если мы и свою свободную волю предадим Ему. Поэтому: Жертва Богу дух сокрушен (Пс. 50, 19). И эту жертву может принести любой из нас. И в этом смысле любой из нас – священник, жрец. В этом смысле надлежит понимать слова Ап. Петра о том, что христиане – это народ, состоящий из священников (см.: 1 Пет. 2, 9). Никто не сможет вместо меня принести Богу в жертву мою волю. Только я сам владею ей, и я сам могу принести ее ко Престолу Божию. Поэтому и призываются православные на каждой службе: «Весь живот наш Христу Богу предадим». Принести же присягу на верность и сказать: «Господи, воля Твоя, а не моя да будет! Благодарю Тебя за все, что Ты пожелаешь привнести в мою жизнь! Дай мне возможность послужить Тебе каждым моим дыханием!» – можно в любом месте.

Итак, то, что мы можем принести в жертву Богу, всегда с нами, а для того, чтобы христианин мог принести жертву Богу, он не нуждается в храме. Но в религии есть не только то, что мы даем. Важнее то, что мы получаем. Важно не то, зачем мы ищем Бога. Важнее то, зачем Он ищет нас.

Зачем мы чаще всего приходим в храм и обращаемся с мольбой к Богу – хорошо известно… [5] А вот зачем Бог ищет нас? Он хочет у нас что-то забрать? Или дать?

Зачем призывает Его слово: Приидите ко Мне вси труждающиися и обремененнии (Мф. 11, 28)?.. Нет у этого призыва продолжения в таком роде: «И вы отдадите Мне то-то…» Иным предвестием кончается это приглашение; оно говорит о том, что Бог сделает ради отозвавшихся: И Я успокою вас… найдете покой душам вашим (Мф. 11, 28–29).

Итак, Бог зовет нас к Себе, чтобы что-то вручить нам. Что же? Знание: Научитесь от Меня (Мф. 11, 29)… Дух: Примите Духа Святаго (Ин. 20, 22)… Любовь, мир и радость: Пребудьте в любви Моеймир Мой даю вамрадость Моя в вас пребудет (Ин. 15, 9; 14, 27; 15, 11). Но Христос дает нам и еще нечто совсем немыслимое…

Пребудьте во Мне, и Я в васприимитесие есть Кровь Моя за многих изливаемая (Ин. 15, 4; Мк. 14, 22, 24). Он дает нам Чашу Причастия.

Итак, в храм мы приходим для того, чтобы нечто в нем получить. Храм – это стены, выстроенные вокруг Таинства Причастия. Таинство же состоит в том, что к людям протянута рука с Дарами. Поэтому посещение храма – не тяжкая повинность, а дивная привилегия. Нам дано право стать соучастниками Тайной Вечери. Нам дана возможность стать «причастниками Божеского естества». Нам дана возможность прикоснуться к Той Энергии, Которую не в силах выработать ни одна электростанция в мире.

Те, кто говорит, что им храмы и посредники не нужны, вряд ли считают авторитетным для себя слово Евангелия. Но может быть, они почувствуют человеческую достоверность в словах всеми любимого Винни-Пуха? Однажды, в ответ на предложение Пятачка сочинить песенку, Винни-Пух сказал: «Но это не так просто. Ведь поэзия – это не такая вещь, которую вы находите, это вещь, которая находит вас. И все, что вы можете сделать, это пойти туда, где вас могут найти».

Бог искал нас. И нашел. Нам же просто надо пойти и встать в такое место, где Бог ближе всего подходит к людям, в такое место, где Он раздает людям самые небывалые Дары. Если Чашу с Причастием Христос подает нам через царские врата храма – стоит ли нам высокомерно твердить: «Бог у меня и так в душе»?

Христос сказал, где Он нас ждет и что желает нам дать. Он, Вечный, желает с нами встретиться и соединиться в этой жизни – для того, чтобы в Будущей, Вечной нашей Жизни мы не стали непоправимо одиноки.

Так разумно ли, получив уведомление о том, что кто-то нас ждет на площади Пушкина, в назначенное время отправляться на улицу Льва Толстого? Если встреча не состоялась – кто в таком случае будет виноват?.. Знамо дело – «Пушкин»!

Те, кто говорит, что им не нужны посредники в их отношениях с Богом, не понимают, что в храме их ждет Тот Посредник, Который вместо них как раз и принес Жертву и освободил людей от необходимости что-то разрушать в мире и плодами разрушений подкармливать божков. Неужели же так невыносимо трудно раскрыть свои руки для того, чтобы в них можно было вложить Дары?

  1. Цит. по: Aequinox MCMXCIII. М., 1993. С. 21. ^
  2. Прометей у Эсхила себе приписывает заслугу спасения людей: Зевс, свергнув Кроноса, – «истребить людей хотел он даже, чтобы новый род растить. Никто, кроме меня, тому противиться не стал. А я посмел. Я племя смертное от гибели в Аиде спас. За это и плачусь такими муками» (Эсхил. Прометей. 230–233). ^
  3. Ориген. О молитве и увещание к мученичеству. СПб., 1897. С. 217–218. Одним из доводов, приведших Оригена к такому выводу, были слова языческого философа II в. Цельса о тяге демонов к мясу, крови и сжигаемому жиру (см.: Ориген. Против Цельса. 8, 60). Отметим также, что: 1) Бог Библии всегда резко отстраняет предположение, будто Ему дымы жертв приятны, сжигаемых в иерусалимском Храме (см.: 1 Цар. 15, 22; Пс. 49, 13; Ис. 1, 11–13; Ам. 5, 21); 2) с точки зрения Оригена (а также Минуция Феликса, Тертуллиана, прп. Макария Египетского, блж. Августина, блж. Иеронима и других раннехристианских писателей), демоны облачены в тонкие тела, подобные «разреженному воздуху» (Ориген. О началах. 1, предисл. 8); 3) в православной традиции именно воздух, облекающий землю, считается местом обитания демонов, отчего Ап. Павел и называет сатану князем, господствующим в воздухе (ср.: Еф. 2,2); 4) в современном неоязычестве, оккультизме вновь начали слышаться нотки заигрывания с воздушными духами: «Явлю сказание об Отважном духе. Давний дух решил принести людям три дара. Первый – единение и очищение религий. Второй – средину величия Женского Начала. Третий – вооружение человека мощью воздуха… Дух давний, скоро дойдешь!» (Рерих Е.И. Огненный опыт // Рерих Е.И. У порога нового мира. М., 1993. С. 59).

    Философское же обоснование тезиса: существование богов поддерживается психической энергией людей, которую те ритуально жертвуют этим богам, – содержится в буддизме. Без знания этой стороны языческой философии религии будет непонятна нетерпимость христиан к языческим капищам: мученики, рискуя своей жизнью, разрушали языческие идолы (а позднее это делала уже государственная христианская полиция) не для того, чтобы силой понудить язычников отказаться от их веры, а для того, чтобы ограничить зону влияния языческих духов на мир всех людей, ибо, и с точки зрения язычников, и с точки зрения христиан, прекращение культа ослабляло нити, привязывающие воздушных («астральных») духов к миру людей. ^

  4. Кочук Г. Дети снежной королевы. Тела трех детей, принесенных в жертву богам почти 600 лет назад, обнаружили ученые в перуанских Андах // Труд. 1999. 16 апреля. ^
  5. «Но обсудите, прошу, свои прошения, посмотрите, во имя ли Иисуса вы молитесь, т.е. просите ли радостей Вечной Жизни? Ибо в доме Иисуса вы ищете не Иисуса, если в Храме Вечности неблаговременно молитесь о временном» (Свт. Григорий Великий. Беседа 27. 7). ^

Часть 1

Почему православные так убеждены, что вне Церкви нет спасения? Это что – дурная черта характера? Наследие советской идеологической нетерпимости? Пережиток «средневекового» склада мыслей и чувств? В какой мере явное и отчетливое дистанцирование православных от других религий является особенностью современного поколения православных христиан, т.е. тем, что зависит от нас самих, от нашего настроя, от нашего воспитания, а в какой – это всевековая норма православного мироощущения? Вырастает ли «православный изоляционизм» из желания (греховного, с точки зрения светской морали) части пастырей и современных мирян, или же он вырастает из самой сердцевины Библии и православной традиции?

Христиане – не хозяева своей Церкви и своей веры. Уже об Апостолах сказано: Не вы Меня избрали, а Я вас избрал (Ин. 15, 16). Христиане не «владеют» истиной. Если бы мы были гностиками или оккультистами, которые своими усилиями и своей аскезой создают свои космогонические системы, мы могли бы сказать о себе, что мы нашли знание и мы овладели им. Но это не так: Истина Сама вошла в жизнь Апостолов и сказала – не ходите против рожна (Деян. 9, 5). Верующий человек не «владеет» истиной – он служит Ей. А значит, даже при всем желании быть «открытыми» и «современными», мы просто не можем выдумывать себе «нового» Христа.

Вхождение в Церковь есть вступление в конкретную, живую общину, которой Христос сообщил не расплывчатый набор загадок-коанов, но нечто вполне определенное. «Вера – не результат одинокого умствования, в котором свободное от всяких связей «я» что-то выдумывает для себя в поисках истины… И если вера не есть то, что выдумывается мною, то слово ее не отдано мне на произвол и не может быть заменено на другое» [1].

В Евангелии встречается такое, что меня лично несколько огорчает. Например, в нем говорится: Блаженны алчущие и жаждущие правды (Мф. 5, 6), хотя меня больше утешило бы, если бы там было сказано: «Блаженны профессора богословия».

Еще мне очень хотелось бы, чтобы в Евангелии не было притчи о десяти девах. Смысл этой притчи ясен: можно со всем жаром сердца откликнуться на зов Жениха, можно стать христианином и при этом в итоге разминуться с Христом – если в светильнике твоей души масло ревности по Богу выгорело слишком быстро, если молитвенное горение первых лет жизни во Христе ты затем незаметно постепенно растерял и к концу своей жизни стал обычным теплохладным обывателем, который говорить-то о Христе говорит, но никого не греет своими делами. То ли дело концепция, принятая в секте «Семья» (ранее секта называлась: «Дети Бога» – и стяжала скандальную известность тем, что практиковала проституцию, в том числе и детскую, как средство «проповеди»): если ты однажды уверовал во Христа, то потом никакие грехи не смогут лишить тебя Царствия Небесного, ты просто уже обречен на спасение [2].

Да мало ли чего моему «ветхому человеку» хотелось бы переиначить в Евангелии… Но не могу! Не могу, потому что негоже христианину цензуровать Евангелие. Если мы «куплены в послушание Христово» (см.: 1 Кор. 6, 19–20), то надо не слово Божие приспосабливать под наши желания и наш уровень понимания, а самим постараться понять – что и зачем возвещает нам Писание. Если мы желаем понять самое важное в Евангелии – а именно понять, зачем Бог стал человеком и почему Он не ограничился проповедями и беседами, но еще и умер и воскрес, – то надо, как минимум, внимательно вчитаться в Писание. А то или иное свое желание, ту или иную модную мысль надо бы сверить с Писанием.

Итак, христианское убеждение в том, что нет спасения вне Христа, – есть ли это плод человеческой нетерпимости и ограниченности, или это неизбежный и логический вывод из того Откровения, что запечатлено в Писании?

Собственно, то, что сказали об этом Пророки и Апостолы, было весьма логичным выводом из… языческих доктрин. Язычники говорили, что те боги, которым они молятся, – это не Тот Бог, Который был изначально и Который дал жизнь всему сущему. Люди Библии согласились: «Да, это так». Но значит, и служения тем, кто не является источником жизни, не ведут к Вечной Жизни.

Язычники говорили, что теснее всего они общаются с теми духами, которые живут около земли, в атмосфере. «Есть между высшим эфиром и низшей землей некие срединные божественные силы, размещенные в воздушном пространстве, которые сообщают богам все наши заслуги и упования. Греки их величают именем «демонов», этих между жителей <земли> и неба перевозчиков (туда – прошений, оттуда – подаяний)… Через них свершаются… и знамения, и… чудеса магов, и все виды пророчеств», – пишет Апулей, излагая уже философизированную версию мифологии (Апулей. О божестве Сократа. 5). В древние времена и высшие боги именовались «демонами». Например, в орфической традиции Эрот – «великий демон… нежный» (Фр. 83 К) При этом 58-й орфический гимн возглашает Эроту: «Ты один властвуешь, как видно, над всеми». По мнению Пифагора, «сброшенная на землю, душа скитается в воздухе… Душами полон весь воздух, называются они демонами и героями, и от них посылаются людям сны и знамения» (цит. по: Диоген Лаэртский. О жизни философов. 8, 32).

Демоны в античной мифологии есть существа, посредствующие между высшими богами и людьми. Это, по верованиям греков, отнюдь не обязательно именно злые существа (и тем более не богоборческие). Сократ говорил о некоем «демоне», который направляет его по жизни… Философ-неоплатоник Порфирий уверяет, что некий египетский жрец вызвал «демона» Плотина: «Когда демон был вызван и предстал перед глазами, то оказалось, что он не из породы демонов, а из породы богов. Увидевши это, египтянин воскликнул: «Счастлив ты! Хранитель твой – бог, а не демон низшей породы», впрочем, тут же запретив о чем бы то ни было расспрашивать вы-званного им духа» (Порфирий. О жизни Плотина. 10). Правда, и язычники полагали, что демоны могут причинять зло. В «Одиссее», например, поминается «ужасный демон» (Гомер. Одиссея. 5, 396).

К этим воздушным силам и были направлены повседневные молебствия язычников. Магическое заклинание эллинистической эпохи призывает: «Прииди ко мне, дух, парящий в воздухе, которого призывают тайными знаками и именами» [3].

Итак, сами язычники уверяли, что именно воздушная стихия и видимое небо полны их богами. Христиане согласились. Их Бог – это Бог Неба, а не зримых небес. Это Бог Надкосмический. Если же язычники настаивают, что место прописки посещающих их духов – воздух, то приходится признать, что атмосфера выполняет роль подушки, тормозящей восхождение человеческого ума к Истинному Богу. Обитатели слоев, ближних к земле, окрадывают человека, переключая религиозное стремление людей на себя. Если при этом обратить внимание на то, что именно от воздушных духов язычники получают, по их собственным словам, свои пророчества, и учесть весьма двусмысленный, а зачастую и прямо аморальный характер языческих мифов, то нельзя не прийти к выводу о том, что язычников посещают не духи, служебные по отношению к Богу, а падшие ангелы.

И тогда люди Библии делают парадоксальный вывод: место обитания падших духов – не подземелье, а надземелье, воздушный мир. «И хотя они в качестве наказания, как тюрьму, уже получили ад, т.е. нижний мрачный воздух, который хотя и называют небом, но это не звездное небо, но нижнее, туманом которого собираются тучи и где летают птицы, почему и называется обычным небом» (Блж. Августин. О природе добра. 33).

Суждение Августина можно счесть поздним: он жил в V в. по Р.Х. Светский исследователь мог бы сказать, что он испытал влияние поздних греческих философов («Под влиянием пифагорейцев и стоиков в эллинистическую эпоху область Аида <ада> была перенесена в воздушную сферу» [4]). Но дело в том, что в самих библейских текстах, причем как ветхозаветных, так и новозаветных, есть тот же самый вывод. При вчитывании в Писание замечаешь, что мир зла, мир тех духов, что не слишком симпатизируют человеку, Библией помещается не под землей, а над землей. Земля – блокированная планета, она окружена поясом враждебных человеку духовных стихий, через которые люди должны пробиваться к Наднебесному Творцу.

В десятой главе Книги Пророка Даниила Ангел, которого Пророк молил о помощи, смог прийти к нему только три недели спустя после обращения Даниила. Причину же своей задержки Ангел великой силы (Дан. 10, 1) объяснил так: С первого дня, как ты расположил сердце твое, чтобы достигнуть разумения и смирить тебя пред Богом твоим, слова твои услышаны, и я пришел бы по словам твоим. Но князь царства Персидского стоял против меня двадцать один день; но вот, Михаил, один из первых князей, пришел помочь мне… А теперь я пришел возвестить тебе (Дан. 10, 12–14). Итак, Господень вестник не всегда может беспрепятственно проникнуть в мир людей. Некие духи, обратившие на себя религиозный энтузиазм язычников (в данном случае – персов), оказывают реальное сопротивление благодати. И лишь с помощью Архангела Михаила (который в церковном предании не случайно называется «Архистратигом – военачальником – Небесных Сил») блокаду удалось разомкнуть – и то лишь на время. Теперь я возвращусь, чтобы бороться с князем Персидским; а когда я выйду, то вот, придет князь Греции (Дан. 10, 20).

Здесь демоны именуются по имени тех языческих народов, которые им служат. Но живут они не на земле этих народов и не под нею. Потому в Библии духи злобы так и называются – поднебесные духи злобы(ср.: Еф. 6, 12). Для библейских авторов богоборческие духи – это обитатели именно небесных, а отнюдь не подземных сфер. Оказывается, тот мир, который люди привыкли называть «видимым небом», отнюдь не безопасен, он стремится подчинить себе человеческое сердце…

  1. Рацингер Й. Введение в христианство. Брюссель, 1988. С. 54–55. ^
  2. «Спасшись один раз, верующий остается спасенным навсегда» (Наша декларация веры. 6д). Согласиться с «Семьей» мне мешает такое, например, предупреждение Ап. Павла: Мы сделались причастниками Христу, если только начатую жизнь твердо сохраним до конца (Евр. 3, 14). ^
  3. Цит. по: Доддс Э.Р. Греки и иррациональное. С. 448. ^
  4. Доддс Э.Р. Греки и иррациональное. С. 166. ^

Часть 2

Небеса скрывают от человека Бога – и эту блокаду надо прорвать. О, если бы Ты расторг небеса и сошел! – восклицает ветхозаветный Пророк Исаия (Ис. 64, 1). Еще одна древняя библейская книга обличает иудеев за то, что они оставили все заповеди Господа… и поклонялись всему воинству небесному (4 Цар. 17, 16). Уже в Пятикнижии уникальность религиозного опыта Израиля описывается так: Воинство небесное… Господь, Бог твой, уделил… всем народам под всем небом. А вас взял Господь [Бог]… дабы вы были народом Его удела (Втор. 4, 19–20). Пророк Исаия предвидит День гнева, День падения «Космических Иерархий»: Истлеет все небесное воинство; и небеса свернутся, как свиток книжный; и все воинство их падет, как спадает лист с виноградной лозы, и как увядший лист – со смоковницы. Ибо упился меч Мой на небесах(Ис. 34, 4–5).

Настает время Нового Завета – и оно оказывается отнюдь не временем примирения Бога и космических духов. Оно оказывается временем их решающей битвы. При религиозном, а не моралистическом чтении Нового Завета нельзя не заметить, что Христос прямо говорит, что Он ведет войну против врага, которого называет князь мира сего (Ин. 12, 31). Не менее характерны слова Ап. Павла: Наша брань не против крови и плоти, но против… мироправителей тьмы века сего, против духов злобы поднебесных (Еф. 6, 12). Мироправители здесь – kosmokr`atorez(греч.). На современный оккультный жаргон kosmokr`atwr вполне можно перевести как «владыка космоса».

Не сам по себе мир плох. Нет, сам k`osmoz создан Богом, создан Тем Самым Логосом, Который воплотился во Христе. Но после того как: В начале сотворил Бог небо и землю (Быт. 1, 1) – в Небесном мире произошел некий надлом. И часть ангельских Сил с тех пор притязает на самостоятельную, безбожную власть над человеком и его миром. Прп. Антоний Великий так говорит о происхождении язычества: «Итак, во-первых, знаем, что демоны называются так не потому, что такими сотворены. Бог не творил ничего злого. Напротив того, и они созданы добрыми; но, ниспав с высоты небесной и вращаясь уже около земли, язычников обольщали видениями» [1].

Все послания Ап. Павла единогласно говорят о Кресте как о победе Христа над некими «космическими властями», князем власти воздушныя (Еф. 2, 2; церковносл. перевод). Против них сразился Христос: отняв силы у начальств и властей, властно подверг их позору, восторжествовав над ними Собою (Кол. 2, 15) [2].

Теперь же, после воплощения Надкосмического Бога в поднебесном мире, человек может вступить в общение с бытием Наднебесным: Как безмерно величие могущества Его в нас, верующих по действию державной силы Его, которою Он воздействовал во Христе, воскресив Его из мертвых и посадив одесную Себя на небесах, превыше всякого Начальства, и Власти, и Силы, и Господства, и всякого имени, именуемого не только в сем веке, но и в будущем, и все покорил под ноги Его, и поставил Его выше всего, главою Церкви, которая есть Тело Его (Еф. 1, 19–23).

По словам прп. Максима Исповедника, Крест упразднил «враждебные силы, наполняющие среднее место между Небом и землей» [3]. Более того, выбор именно Крестной казни, т.е. такой, которая происходит не на земле, а в воздухе, в Домостроительном Промысле оказывается связан с необходимостью освятить «воздушное пространство» – т.е. то пространство, которое и отделяет людей от Того, Кто «превыше небес». Голгофский Крест – это тоннель, пробитый сквозь толщу демонических сил, которые норовят представить себя человеку как последнюю религиозную реальность. Так, во всяком случае, об этом свидетельствует свт. Иоанн Златоуст: «Почему же закалается Он на высоте помоста, а не под кровом? Чтобы очистить воздушное естество» [4]. От чего очистить? От падших духов, а не от выхлопных газов: «Сколько бесов носится в этом воздухе! Сколько противных нам сил» [5]. А свт. Афанасий Великий писал так: «Диавол, пав с Неба, блуждает по здешнему дольнему воздуху, производит мечтания обольщаемых и намеревается задерживать восходящих… Господь же пришел очистить воздух… Какою иною смертию совершилось бы это, как не смертию, принятою в воздухе, т.е. на Кресте?.. Посему-то Господь претерпел Крест: ибо, вознесенный на нем, очистил воздух от диавольской и всякой бесовской козни… открывая же путь к восхождению на Небо, обновил оный, говоря: Возмите врата князи ваша, и возмитеся врата вечная (Пс. 23, 7). Ибо не для Самого Слова как Господа всяческих нужно было отверстие врат и ничто сотворенное не заключено было для Творца, но имели в этом нужду мы, которых возносил собственным Телом Своим» (Свт. Афанасий Великий. Слово о воплощении. 25).

И вот после Пятидесятницы первомученик Стефан видит небеса отверстые, через которые становится зримым Иисус, стоящий одесную Бога (ср.: Деян. 7, 56). Спаситель, Которого узрел первомученик Стефан, совершил борение, итог которого Ап. Павел видит в том, что отныне христиане имеют Первосвященника великого, прошедшего небеса, Иисуса Сына Божия (Евр. 4, 14).

Ничто не должно разлучать человека с Богом: Ни смерть, ни жизнь, ни Ангелы, ни Начала, ни Силы… ни высота, ни глубина, ни другая какая тварь не может отлучить нас от любви Божией во Христе Иисусе, Господе нашем (Рим. 8, 38–39). Истинная религия – это не контакт с духами космоса. Религия – связь человека с Богом. С Тем, Кто изначала создал космос и человека, а не с чем-либо появившимся в космических пространствах.

Христианство не обращает внимания на языческое различение демонов (как духов атмосферного неба) от богов (как владык неба звездного). Две оценки языческих мифов сосуществуют в библейском мире. Согласно одной, все боги народов ничто, а Господь небеса сотворил (1 Пар. 16, 26) [6]. Согласно второй оценке, вси бози язык бесове (Пс. 95, 5; церковносл. перевод в соответствии с греческим текстом Септуагинты) [7]. Таким образом, имя, которое язычники прилагали к части своих владык, Библия относит ко всем языческим божествам; она равнодушна к тому, какими титулами себя называют духи, вдохновляющие язычников [8].

Апостолы в своем бунте против язычества не ограничились отвержением власти воздушных демонов, подлунных владык, но и отказались служить владыкам звездного неба. «Космократоры», которых мы встретили в тексте Ап. Павла, не есть термин, изобретенный Апостолом. В античной философии космократоры – это правители чувственного космоса, планетарные боги. «Семь космократоров» [9] – это Кронос (Сатурн), Зевс (Юпитер), Арес (Марс), Гелиос (Солнце), Афродита (Венера), Гермес (Меркурий) и Селена (Луна). И снова мы видим, что градации богов, проводимые самими язычниками, оказались слишком малозначащими перед ликом Того, Кого сопровождали Апостолы. Именуют ли они себя владыками воздушных ветров (собственно «демоны»), или планет («космократоры»), или созвездий («зодиократоры») – они должны умолкнуть, когда бездна бездну призывает (Пс. 41, 8), т.е. когда Бесконечный Бог обращается к Своему неисчерпаемому образу – к человеку.

Свт. Иоанн Златоуст сравнивает небо с завесой иерусалимского Храма [10]. Что ж, язычники – это люди, которые запутались в занавеске и прежде-временно пали на колени, не дойдя до подлинной Святыни.

Все народы земли пошли путем общения с «космическими духами», и потому «главную мысль большей части Ветхого Завета можно было бы назвать одиночеством Божьим» [11]. Я топтал точило один, и из народов никого не было со Мною (Ис. 63, 3). Тогда Бог отделил Себе новый народ для того, чтобы хотя бы его защитить от поклонения богине неба (Иер. 44, 17) [12].

И это потому, что люди просто умирали в этой блокаде: ведь они были угнетаемы тем, о ком сказано, что он человекоубийца от начала (Ин. 8, 44).

У человека нет источника Вечной Жизни внутри него самого. Человек сотворен по природе ни смертным, ни бессмертным. Ибо если бы Бог сотворил его вначале бессмертным, то сделал бы его богом, если же, наоборот, сотворил бы его смертным, то Сам явил бы причину его смерти. Итак, Он сотворил его способным и к тому, и к другому (см.: Свт. Феофил Антиохийский. К Автолику. 2, 27). Сам по себе человек не имеет ни необходимости умереть, ни полноты, необходимой для бессмертия. Он обладает лишь некоей потенцией: к чему «прислонит» он свое бытие – таким и станет.

Человек может дышать Богом – и тогда он становится бессмертным. Но если человек замкнут в себе самом и в мире невечных творений – он умрет. Человек, каким видит его Православие, похож на водолаза, который получает воздух по шлангу с корабля. И вот этот водолаз неосторожным движением защемил шланг и задыхается. Бесполезно ему сверху кричать, ругать его или, напротив, ласково сообщать ему о том, что капитан не сердится на него за испорченное имущество. Нужно, чтобы кто-то другой прыгнул сверху и принес новый шланг с живительным воздухом и дал вдохнуть неудачнику. И плач людей Ветхого Завета к Богу – о том, что нет между нами посредника (Иов. 9, 33). Некому донести до тонущего человека Горнее Дыхание.

Начало человеческой истории было опалено космической катастрофой. Через грех в мир вошла смерть. Можно сказать, что в мире взорвался Чернобыль. Нельзя представлять дело так, будто Бог гневается на нас и наказывает поколение за поколением за проступок Адама. Просто мы сами сотворили смерть. Мы – виновники тому, что весь мир, весь космос, стал подчиняться законам распада и тления. Бог, напротив, ищет – как спасти нас от радиации смерти.

Внешне в Чернобыле все спокойно. Но человек, пьющий тамошнее молоко, – пьет смерть. Он дышит лесным воздухом – он вдыхает смерть. Он собирает грибы – он собирает смерть… Почему нельзя заниматься бегом в центре Москвы? Потому что чем интенсивнее здесь дыхание, чем больше воздуха будет человек прогонять через свои легкие – тем больше грязи будет осаждаться в них.

Так и в мире после грехопадения: чем больше «космических энергий» человек пропустит через себя – тем больше продуктов распада будет оседать в его душе… Так все «космические откровения» и «экстрасенсорные» пассы, все подключения к «энергии космоса» и к «неизведанным ресурсам человечества» чреваты энергиями разрушения… Язычество поэтому имеет в Библии еще одно определение: рабство пустым и суетным стихиям мира. Мы, доколе были в детстве, были порабощены вещественным началам мира… Ныне же, познав Бога, или, лучше, получив познание от Бога, для чего возвращаетесь опять к немощным и бедным… началам… хотите еще снова поработить себя им? (Гал. 4, 3, 9). В греческом тексте «начала» – это «стихии», т.е., на языке греческой мысли, те первоначала, из которых сложен космос. Стихии мира (ср.: Кол. 2, 8; см.: Гал. 4, 3) – это stoice~iato~uk`osmou. От сообщения с космическими стихиями надо уклоняться – ибо вы со Христом умерли для стихий мира(Кол. 2, 20).

Для уклонения от игры со «стихиями» (т.е. религиозно понимаемыми «космическими энергиями») есть весьма основательная причина: они не вечны. Однажды созданные, разгоревшиеся стихии растают (ср.: 2 Пет. 3, 12). Значит, душа, пропитанная их энергиями и принявшая их вместо силы Божией, сгорит вместе с ними. Для стяжания бессмертия души надо прорваться сквозь легионы космических «энергий» и причаститься Единому Бессмертному (см.: 1 Тим. 6, 16). Так что для того, чтобы избежать печального будущего, надо в настоящем строить свою религиозную жизнь не по влечениям космоса.

Вообще космос ни одной из своих частей не может дать бессмертие. Он может пониматься как бесконечный, как вечный в своей целостности. Но любая составная его часть вовлечена в кругооборот стихий, и потому то сочетание, которое составляет на данный момент эту конкретную часть «проявленного бытия», рано или поздно распадется. Человек – очень быстро; камень – дольше. Только если у человека есть надкосмическая опора для бытия, т.е. если у нас есть надкосмическое происхождение от Надкосмического Существа, никак не затронутого потоком времени, у нас есть шанс на личное бессмертие. Если есть Личный Бог, свободный от космоса, Личный и трансцендентный по отношению к миру Бог, для Которого космос есть Его свободное творение (и потому космические циклы, свободно созданные Им, никак не подчиняют себе своего Творца), и если человек есть образ такого Бога – то только тогда у человеческой личности есть защита от космического стирания граней, от уничтожения в космической стихийности.

Если же человек не дошел до Бога, запутавшись в «небесах», «планах» и «астралах», – Бог не может передать ему Свое бессмертие.

С грехопадения первых людей в структуре мироздания произошла подвижка, которая перервала животворящую связь людей и Бога. В самой природе человека произошла «мутация», сделавшая его неспособным к подлинному Богообщению. Даже в смерти праведник не соединялся с Богом. До Христа Царство Радости еще не может вобрать в себя мир, и никто из мира не может вместить его в себя.

  1. Свт. Афанасий Великий. Житие преподобного отца нашего Антония. 22 // Свт. Афанасий Великий. Творения. Свято-Троицкая Сергиева Лавра, 1903. Т. 3. С. 236. ^
  2. После всего сказанного понятно, что для христианина визитная карточка того духа, что общается с Рерихами, – «владыка космоса» – выглядит весьма недвусмысленно. И если человек помнит эти новозаветные свидетельства о князе власти воздушныя и о духах, которые желают разлучить Христа и человека, он не может не обратить внимания на такое, например, заявление Николая Рериха: «Множество населяющих межпланетные пространства подтвердят охотно мощь мысленного сотрудничества» (Рерих Н.К. Сожжение тьмы. Привет молодым // Рерих Н.К. Душа народов. М., 1995. С. 101). ^
  3. Прп. Максим Исповедник. Творения. М., 1993. Ч. 1. С. 187. ^
  4. Свт. Иоанн Златоуст. Творения. Т. 2. Кн. 1. С. 438. ^
  5. Свт. Иоанн Златоуст. Творения. Т. 5. Кн. 1. С. 158. ^
  6. Ср. радикальный «евгемеризм» свт. Иоанна Златоуста: «Весь список языческих богов состоит из этих людей» (Свт. Иоанн Златоуст. Творения. Т. 2. Кн. 1. С. 16). ^
  7. Масоретский (еврейский) текст Писания в этом месте гласит: «Все боги народов – идолы, а Господь Небеса сотворил». ^
  8. Центр японско-тибетской секты «Рейки» (членом которой был певец Игорь Сорин, солист группы «Иванушки International», покончивший с собой) скромно именует себя «Межгалактический Центр Сотрудничества». ^
  9. Дамаский Диадох. О первых началах. СПб., 2000. С. 371 и 939. ^
  10. Свт. Иоанн Златоуст. Творения. Т. 2. Кн. 1. С. 392. ^
  11. Честертон Г.К. Книга Иова // Избранные произведения. М., 1995. Т. 5. С. 174. ^
  12. Буквально зд. «царица неба» – у Иеремии речь идет о поклонении Луне (Селене, Диане…) как божеству. ^

Часть 3

Вот что важно отметить для понимания христианства: фон, на котором оно зазвучало как Радостная Весть, как Евангелие, был довольно мрачен. Ни для кого – никакой надежды. Мир отрезан от Жизни. Две виднейшие раввинистические школы античности – школы Гиллеля и Шаммая – провели три года в диспуте на тему «Не напрасно ли создан человек?». И пришли к общему выводу: лучше было бы человеку не появляться на свет [1].

Здесь настало время заметить исходную разницу между мировосприятием христианским и тем, которое владеет умами сегодня. Только христианство знает идею прогресса: было очень плохо, было «ветхо», и вот – забрезжила заря обновления всей твари. Мир рационализма, просветительства, мир позитивизма и гедонизма последних веков хотя и клянется в верности идее прогресса, но на самом деле в самом главном – прогресса не видит и не признает. Не заметив единственно важного Прогресса в прорыве от Ветхого Завета к Новому, наш век разменял великую идею Новизны на мелкие «улучшательства». Прогресс в технике войны, прогресс в эксплуатации земли и «человеческих ресурсов», улучшения в быту и в заботе о теле… «Да разве культурный прогресс ставит себе такие задачи, как уничтожение смерти? Знаю, что не ставит, но ведь потому и его самого очень высоко ставить нельзя», – сказал в своем философском завещании Владимир Соловьев [2].

Современный мир полагает, что в принципе всегда всё было хорошо. В космическом хозяйстве – всё в порядке, и только недостаточная просвещенность людей мешает подвести всё под ранжир «общечеловеческих ценностей». Главное же: что хотя-де никакого Творца и нет, но всё же человек создан (космосом, не Богом!) для счастья, как птица для полета. И любая религия, любая философия и политика должны оправдать претензии человека на его право на счастье. Радикальные атеисты (экзистенциалисты), которые говорили, что в мире нет разума и потому проблеск самосознания в человеке – это страшная и болезненная ошибка бессмысленного космоса, объявлены несовременными, равно как и христиане.

В мироздании царит «улучшательская» эволюция: уровень жизни должен расти не только в этой жизни, но и в Жизни Будущей. Отсюда требование массового сознания к христианству: «Утешьте нас, скажите, что мы можем жить по стандартам потребительского общества, можем ежедневно исповедовать практический материализм, а за это Иисус вместе с Буддой введут нас после расставания с телом в миры и более богатые, и более красочные и счастливые. Позвольте без всякой иронии распевать песенку Б. Гребенщикова: «Будда бродит по Голгофе и кричит: “Аллах акбар!”». И прежде всего – избавьте нас от необходимости думать, выбирать и вообще сознательно растить свою душу. Мы ничего не знаем о мире религий – и поэтому для нас все религии равны, и поэтому мы очень веротерпимы. Вы, богословы, не смущайте наш энтузиазм и позвольте нам считать себя христианами, несмотря на наш оккультизм. Не мешайте нам считать себя духовными («эзотерическими») христианами при том, что Евангелие мы листали лишь однажды, а не исполняли никогда».

И вот здесь я могу сказать только одно: мы можем выбирать духовные пути, мы можем следовать или нет духовным законам. Но сами эти законы столь же независимы от нашего желания, как и законы астрономии. Вот, я сегодня предложил тебе жизнь и добро, смерть и зло… Избери жизнь, дабы жил ты и потомство твое (Втор. 30, 15, 19), – передает Моисей людям Закон Творца. Мы не можем предложить Богу маршруты, по которым нам хотелось бы идти. Он открыл для нас духовный путь, на котором можно найти Его, и предупредил о том, в каких случаях Царство Божие не наследуется людьми.

Вот в чем разница между Апостолами и современными богостроителями: Апостолы знали, что весь мир лежит во зле (1 Ин. 5, 19), и потому радовались, что Господь открыл возможность для спасения по крайней мере некоторых (1 Кор. 9, 22). Современный мир убежден в том, что все космические пути открыты и хороши, что все религии также хороши, что все люди будут спасены, и потому как скандал воспринимается напоминание о евангельском свидетельстве о том, что пути людей необратимо разделятся.

В отличие от «улучшательской» идеологии современности, христианство – религия спасения. Спасают того, кому уже нельзя «помочь». Спасают там, где уже нельзя ограничиться «советами». Спасают не от недостатков. Спасают от смерти.

Христианство – это Новый Завет. Это значит, что прежний образ религиозности оказался недостаточен, оказался беспомощен. Это значит, что вне Нового Завета люди не смогли приблизиться к Подлинному Богу, – и потому Господь не усовершенствовал некую наличную философскую традицию, а пришел Сам и в Своей Крови, а не на папирусе заключил с нами Завет Новый.

И даже более: после того как людям был дан Новый Завет, прежний Закон стал не просто чем-то устаревшим. Он стал, мягко говоря, помехой. Так говорит об этом Ап. Павел: Берегитесь псов, берегитесь злых делателей, берегитесь обрезания… я… из рода Израилева, колена Вениаминова, Еврей от Евреев, по учению фарисей… по правде законной – непорочный. Но что для меня было преимуществом, то ради Христа я почел тщетою. Да и все почитаю тщетою ради превосходства познания Христа Иисуса, Господа моего: для Него я от всего отказался, и все почитаю за сор, чтобы приобрести Христа (Флп. 3, 2, 4–8). Кстати, сор в последней фразе – это sk`ubalon по греческому оригиналу (stercus в древнейшем латинском переводе). Откройте словари и посмотрите значения этих слов. Значение «сор» там не встретить. Это – «навоз, кал, испражнение».

Еще прежде Ап. Павел назвал дохристианские религиозные установления (даже не языческие, а собственные, еврейские, ветхозаветные!) «тщетой». Тщета по-гречески – zhm`ia: «убыток, ущерб, вред». От этого «вреда» Ап. Павел «отказался». Более того, употребленный им глагол означает не просто «отстранился», а – «убежал как от чего-то крайне опасного».

Итак, иудаизм уже не просто «тщета», т.е. ненужная трата сил, но и «вред». Но если Ап. Павел говорит это о ветхозаветном Законе, – то тем более таково отношение апостольского христианства к язычеству. Как бы ни было оно потенциально «светло» до Христа, теперь оно «сор и тщета».

Часто христиан называют жестокими людьми – за их свидетельство о том, что вне Христа нет спасения. Что ж, представьте, что включается служба оповещения гражданской обороны и объявляет: «Граждане, тревога! По нашему городу нанесен ракетно-ядерный удар. Через десять минут ракеты будут над нами. В вашем районе ближайшее убежище находится там-то… Кто успеет до него добежать – у того есть шанс спастись…» Скажите, кто жесток в этой ситуации: диктор службы оповещения гражданской обороны или тот, кто нанес ядерный удар по городу?

Свт. Иоанн Златоуст однажды обратился с увещанием к родителям, которые возмущались проповедью монахов. Мол, подросшие дети, вместо того чтобы помогать отцам в торговле или ремесле, собираются в храмы, слушают монахов и даже уходят в монастыри… Златоуст предлагает сравнение: если кто-то ночью поджег ваш дом и проходивший мимо человек вбегает в него, стучит во все двери, будит людей и помогает им спастись от огня – кого вы назовете виновником ночного беспокойства? Поджигателя или спасателя? Так вот, если бы в наших городах, в ваших городах можно было бы защитить свою душу от огня грехов – не было бы нужды в монастырях. Не монахи подожгли грехами ваши города. И если они учат ваших детей защите от греха – в чем же их вина?

В мире и космосе разлита смерть. Мы сами ничего не сделали для ее преодоления. Но нам дано лекарство от смерти, «лекарство бессмертия», противоядие. Вечный Бог стал человеком, чтобы привлечь нас к Себе и Собою защитить нас от последствий наших же беззаконий. Вот – Чаша с врачевством бессмертия. Вот – Чаша Жизни. Придите и вкусите… Жесток ли врач, уверяющий больных, что без принесенного им лекарства им не выжить? Жесток ли проповедник, говорящий, что вне Причастия человек не найдет Жизни?..

И в этой ситуации совсем не очевидно, что разницей между христианством и язычеством можно пренебречь. Христианство говорит: «Пройди через боль покаяния и устремись к Богу». Язычество уверяет, что не надо ни того, ни другого, а нужно лишь «расширить свое сознание». Для этой цели сгодятся и наркотики, и ЛСД, и «ребефинг» – модная сегодня техника регулировки дыхания, при которой в мозгу, доведенном до кислородного голодания, возникают галлюцинаторные видения «райских планет» (иногда, напротив, тот же эффект дает техника «гипервентиляции мозга»: чувство эйфории достигается через перенасыщение кислородом). А если и нужно встречаться с кем-либо, то отнюдь не с Богом, а просто кое с кем из «космических жителей»…

Вновь вернемся к Чернобылю. Люди, живущие вокруг него, не виновны в своей беде. И все же смерть поселилась в их домах. И вот приезжает врач и говорит: «Я смог найти лекарство от вашей болезни. Эти ампулы у меня; придите ко мне, и я бесплатно вам их дам».

Этот врач остановился в деревне Малая Ивановка. И жители Верхней Ивантеевки, узнав об этом, заявили громкий протест: «Мы не будет лечиться у этого врача, потому что он остановился не у нас, а у наших соседей. Сами не пойдем и детей наших не пустим»… Да, Христос избрал местом Своего Рождения не Калугу и не берега Инда. Но вопрос: «Спасутся ли индусы, не пришедшие ко Христу?» – оказывается столь же абстрактно-моралистическим, как и вопрос о том, спасутся ли «ивантеевцы», обиженные тем, что врач поселился не у них. Доктор ведь не по злобе так сделал и не по несправедливости. Он пришел в зону смертельного поражения (хотя мог этого и не делать) и поселился там, где быстрее мог найти первых пациентов.

Еще нашлись люди, которые и услышали, и даже сходили посмотреть на врача и его помощников, но так и не могли понять, зачем это надо. Почему все говорят об опасности? Вроде всё как всегда. И солнце светит, и цветы растут. Разве что поросята иногда странные родятся – так для этого есть ветеринары, а нам-то зачем эти лекарства пить. Мы здоровы. Мы испокон веку сами себя лечили. И этот врач не лучше наших бабок. И ваш Иисус чем лучше наших «махатм»?..

Иные и готовы принять лекарство, но говорят: «Только лично из рук врача. Его помощникам мы не доверяем. Вот если бы он лично явился ко мне, скажем, сегодня после обеда – я с ним повечерял бы, а потом и лекарство, пожалуй, принял»… В «Луге духовном» рассказывается о святом старце, который совершал Литургию с употреблением еретического Символа веры, но в сослужении Ангелов. Встретив возражение со стороны православного, старец спросил Ангелов, почему они сами не предупредили его об опасности. «Видишь ли, Бог так устроил, чтобы люди научались от людей же», – был ему ответ [3]. И вот эти человеческие руки, которыми записано слово Божие и которыми оно разносится между людьми, – многим не нравятся. Брезгуют.

Еще нашлись люди, которые и услышали, и пришли, но не вняли предупреждениям врача. Скажем, оказалось, что лекарство нельзя запивать водкой. А эти пациенты вышли из больницы и сразу повернули свои стопы в ближайший кабак: «Ну что, мужики, надо же исцеление отметить!.. И за доктора выпить – святое дело!.. И медсестричку не забыть!.. И за тех, кто в море!» А в итоге изблевали из себя принятое лекарство. Врач ли виноват, что не бегал за каждым и не бил по рукам?

Обнаружились и такие люди, что причастились лекарству и все правила его применения хранили. Но никак их нельзя было уговорить держаться подальше от эпицентра взрыва. Им все казалось, что там есть что-то более экзотическое и что вообще опасность радиации преувеличена. Они и в христианский храм ходили, и в Шамбалу каждый вечер через «астрал» летали. Они и Христа по