Цвет фона:
Размер шрифта: A A A
Отцы, матери, дети. Православное воспитание и современный мир

Отцы, матери, дети. Православное воспитание и современный мир

Показать содержание

От издательства

Тогда приведены были к Нему дети, чтобы Он возложил на них руки и помолился; ученики же возбраняли им. Но Иисус сказал: пустите детей и не препятствуйте им приходить ко Мне, ибо таковых есть Царство Небесное

Мф 19:13-14

Наверное, нет в России человека, которого не заботило бы будущее того поколения, которое сейчас называется наши дети. Это будущее в существенной степени зависит от нас, от того, что мы сможем дать этим детям, чему мы их научим и какие примеры им подадим.

Для Православия вопрос христианского воспитания детей всегда был одним из основных. Совершенно закономерно это отразилось в системе понятий, развиваемой в святоотеческой традиции: в ее рамках воспитание называется высшим искусством, что неслучайным образом соотносится с определением покаяния как искусства искусств. И действительно, если во втором случае речь идет об умении с Божией помощью найти себя — такого, как замыслил тебя Благой и Всемогущий Творец, по воле Спасителя найти свой путь и утвердиться на нем, — на том пути, который Церковь указывает для спасения и вечной жизни, то в первом — об умении так преобразовать и направить свою естественную любовь к детям, чтобы она «расчистила» этот путь и для них, для тех, кто нам так дорог.

Предлагаемый читателю сборник статей не содержит готовых рецептов образования и воспитания. В нем нет программ, предлагаемых для повсеместного внедрения. Если определить его жанр по содержательному признаку, то это материалы к размышлению. Объединяет их то, что они адресованы именно современникам, описывают общественную ситуацию здесь и сейчас и призваны помочь родителям и педагогам в решении необычайно трудного вопроса: как обратить интересы детей в сторону традиционных ценностей национальной культуры и в то же время не изымать их искусственным образом из современного мира, который эти ценности в лучшем случае не понимает, в худшем — сознательно отвергает? Для авторов несомненно то, что постижение этих ценностей и усвоение их возможно только в том русле, в котором они зародились и получили свое развитие — в русле Православия. А православное христианство становится спасительным руководством для того человека, который принимает его сознательно и в радости следует закону, видя за ним безграничную любовь Бога. Поэтому задача православной педагогики — показать мир Церкви как гармонию Писания и Предания, которые сформировали отечественную культуру, и воспитывать детей в любви.

Три раздела, составляющие книгу, сформированы по принципу постепенного приближения от обобщающих (в той или иной степени) воззрений к конкретному рассмотрению: первый раздел содержит общие соображения о том, как соотносится православное учение о мире и человеке с тем положением вещей, которое мы наблюдаем, а также с популярными представлениями об основных составляющих бытия. Во втором разделе рассказывается о том, как православные педагоги строят свою деятельность в воскресных школах и общеобразовательных гимназиях, а также и в церковных общинах, в которые, как известно, наряду с родителями входят и дети. Третий раздел содержит материалы, которые, как представляется, могли бы быть использованы в процессе воспитания.

Почти все статьи, составившие книгу, в разное время были опубликованы в журнале «Альфа и Омега», старые номера которого давно стали библиографической редкостью, а новые становятся малодоступными уже через год после выхода в свет, так как тираж журнала ограничен. Желание выделить тему православного воспитания, к которой журнал регулярно обращается, и представить ее тем, для кого она важна и актуальна, в обозримом виде, и послужило стимулом для издания книги.

Первый раздел открывается статьей протоиерея Глеба Каледы «Задачи, принципы и формы православного образования в современных условиях». Статья датирована редакцией на основании ее содержания и представляет полный обзор состояния в религиозном образовании и воспитании (автор писал ее, будучи сотрудником Отдела религиозного образования и катехизации Московского Патриархата), не утративший актуальности и до сих пор, так что знакомство со столь полно выраженным мнением замечательного православного педагога не может не представлять значительный интерес.

Раздел продолжается статьей священника Алексия Уминского «Православное воспитание и современный мир», опубликованной впервые в № 2(24) за 2000 г. Статья не только ставит в общем виде проблему, вынесенную в ее заголовок, но и обращает особое внимание на необходимость в ходе православного воспитания возвращать подлинный смысл тем понятиям, которые «девальвировались» в результате повсеместного небрежного употребления в секулярном (и атеистическом) обществе.

Статья протоиерея Глеба Каледы «Воспитание любви и милосердия» [впервые опубликована в № 2 (5) за 1995 г.] представляет собой главу из книги «Домашняя церковь», которая с тех пор вышла в издательстве «Зачатьевский монастырь» двумя изданиями. Отец Глеб был не только замечательным пастырем и педагогом, но и счастливым отцом большого семейства, все шестеро детей в котором выросли благочестивыми людьми и серьезными специалистами в избранных ими областях, поэтому его размышления об основе православного воспитания в семье будут полезными как педагогам, так и родителям.

Две статьи известного современного сербского иерарха митрополита Амфилохия (Радовича) — «Литургия и подвижничество» и «Отцовство, отцеубийство и воспитание» [№ 3 (25) и № 4 (26) за 2000 г.] предваряются предисловием о. Алексия Уминского и биографической справкой. Эти статьи посвящены богословским основаниям воспитания в православной среде. Обращает на себя внимание, что автор рассматривает литургию в ее неразрывной связи со Священным Писанием как неиссякающий источник размышлений, помогающих уяснить место человека в современном мире, утвердиться в христианском отношении к расшатыванию нравственных устоев общества.

Завершает раздел подборка статей протоиерея Михаила Дронова. Автор анализирует некоторые модные идеи и расхожие представления с точки зрения святоотеческого наследия и с точки зрения выверенных научных теорий, причем выясняется, что, как правило, эти два подхода не противоречат один другому. Статья «Конфликтология преподобного аввы Дорофея» [№ 4 (11) за 1996 г.] показывает, что учение Святых Отцов о преодолении страстей во всяком случае может успешно конкурировать с рекомендациями психологов в такой актуальной области человеческих отношений, как межличностные противоречия конфликтного характера. В статье «Не противься злому…» [№ 1(8) за 1996 г.] автор затрагивает пацифистские течения, так или иначе восходящие к толстовству, вскрывая их логическую и нравственную несостоятельность, и демонстрирует пример православного, свободного от сектантской фрагментарности и поверхностности подхода к пониманию текстов Евангелия. Как явствует из заглавия, статья «Карнеги, „Анти-Карнеги“ и авва Дорофей» [опубликована впервые в № 1 (12) за 1997 г.] касается столь модной ныне тенденции к «американизации» жизни, выражающейся в области человеческих отношений в следовании некоторой прагматической модели поведения. Эта модель, основывающаяся на манипуляции другими людьми, на деле неспособна внести мир и любовь в души людей. Наконец, статья «Православная аскетика и психоанализ» [№ 2 (16) за 1997 г.] возвращает нас из душного мира эгоистического гедонизма в мир ясных представлений о достоинстве человека как образа Божия, живущего среди себе подобных.

Второй раздел открывается статьей протоиерея Аркадия Шатова «Отцы, матери, дети» [№ 2 (16) за 1997 г.]. Статья представляет собой выступление на родительском собрании воскресной школы прихода святого благоверного царевича Димитрия при московской Первой градской больнице. Сам автор определяет ее содержание как анализ целей православной педагогики и путей их достижения и оперирует тем материалом, который дает ему его многолетняя пастырская деятельность. О многих аспектах жизни общины о. Аркадия, объединяющей в себе училище сестер милосердия, сестричество, члены которого ухаживают за больными, и приют для девочек, можно узнать из обзора общинного журнала, данного в статье М. Журинской «Россия, которую мы вернули» [№ 2/3 (9/10) за 1996 г.].

Три небольшие по объему статьи священника Алексия Уминского отражают опыт автора как православного педагога и духовного наставника, — опыт, дающий ему возможность «объемного» видения проблематики. В статье «Заметки о высшем искусстве» [№ 1 (12) за 1997 г.] о. Алексий рассматривает проблему системного православного воспитания как состоящего из трех неразрывных компонентов: воспитания семейного, школьного и церковного. Каждой из этих трех сфер воспитания присущи свои функции — и все они должны реализовываться во взаимном согласии. Статья «Над пропастью во ржи» [№ 3 (14) за 1997 г.] затрагивает тему, от конкретного решения которой может зависеть успех или неуспех православного воспитания в целом: тему соотношения светской культуры и церковной позиции воспитателей. Наконец, в статье «Воспитание в школе через почитание новомучеников Российских» [№ 4 (18) за 1998 г.] автор не только вводит очень важную для нашего общества проблему воспитания на идеальных примерах, но и рассказывает об опыте такого воспитания.

Раздел завершает статья Н. Торопцевой «О воскресной школе при храме „Всех скорбящих Радость“ в Тамбове» [№ 4 (18) за 1998 г.], в которой самым тщательным образом описываются все сложности становления такой «новой» для нас формы обучения, все аспекты учебной и воспитательной работы, все виды деятельности учащихся, способствующие их духовному развитию — и все радости, которые приносит эта кропотливая повседневная деятельность из года в год.

О третьем разделе было сказано выше, что он включает в себя материалы, которые могли бы быть использованными в процессе воспитания. Целью такого использования может быть раскрытие принципов православной аскетики на том уровне, на котором они доступны для детей и могут быть ими поняты и усвоены.

«Гимн малому добру» [№ 2 (20) за 1999 г.] известного духовного писателя архиепископа Сан-Францисского Иоанна (Шаховского) не только мягко отводит внимание читателя от ложного пафоса «великих дел и свершений», уводящих человека в сторону «антихристова добра» (определение Г. Федотова), не только привлекает его к деланию добра повседневно, час за часом — и в любви Христовой, — но и являет собой образец превосходной русской духовной прозы.

Статьи М. Журинской «Самые меньшие братья» [№ 3 (21) за 1999 г.] и «Плевелы, тернии, волчцы» [№ 4 (22) за 1999 г.] посвящены отношению человека к живой природе как созданию Божию, в этом своем качестве достойному любви и внимания. Мир растений — это сад, насаженный Творцом, и трудясь в этом саду, мы в соответствующей степени становимся соработниками у Бога (1 Кор 3:9).

«Рассказы о детях» Н. Шаховской-Шик предваряются краткой биографической справкой, раскрывающей страницы жизни замечательной женщины, чья жизнь была исполнена трудов, опасностей и лишений, которые претерпевались многими и многими в гонениях XX века. Несомненный литературный талант автора и духовная направленность рассказов позволяют рассматривать ее прозу как некоторое дополнение к тексту архиепископа Иоанна; так, разве не будет хорошим примером «малого» героизма, перерастающего в духовное подвижничество, эпизод, когда дети гонимого священника громко и отчетливо читают молитвенное правило в то время, когда представители властей описывают скудное имущество семьи? К рассказам Н. Шаховской-Шик приложен рассказ из одного семейного архива, написанный просто и трогателЧасть Iьно и также повествующий о жизни ребенка из гонимой семьи священника.

В качестве Приложения в книге публикуется глава из «Основ социальной концепции Русской Православной Церкви», принятых Юбилейным Собором 2000 года, посвященная вопросам личной, семейной и общественной нравственности. В этой главе сведены воедино православные воззрения на жизнь семьи, которые отныне можно считать мнением Церкви.

Надеемся, что книга «Отцы, матери, дети» будет полезной не только православным воспитателям и педагогам светских школ, но и родителям и тем молодым людям, которые достаточно серьезно подходят к построению семьи на прочной основе христианской этики.

Часть I

Задачи, принципы и формы православного образования в современных условиях. Протоиерей Глеб Каледа

Часть 1

Господь наш Иисус Христос заповедовал Cвоим ученикам: Итак, идите, научите все народы, крестя их во имя Отца и Сына и Святаго Духа, уча их соблюдать все, что Я повелел вам (Мф 28:19–20). Благовествование Евангелия присуще Церкви Христовой. Без него, как и без молитвы и Таинств, невозможна жизнь Церкви. Особенно необходима православная проповедь в наши дни, когда народ после господства атеизма и гонений за веру встрепенулся и ищет, часто не зная, чего. Есть только понимание, что жить так больше нельзя. Кто ищет Правды и Истины, а кто окунулся в разврат и стяжательство. Кто ищет Бога, а кто служит сатане. Тысячи сектантских проповедников разного толка ринулись в нашу страну, преследуя самые разнообразные цели и задачи: Кто действительно хочет донести до безбожного, как он полагает, народа слово о Христе в своем собственном понимании, а кто преследует своекорыстные экономические и политические цели. Сотни и сотни сатанинских групп, явных и скрытых, разбросаны по стране[1].

Русская Православная Церковь выдержала эпоху гонений, увенчалась сонмом мучеников, сохранила чистоту веры. Если мы причислим к лику святых всех наших новомучеников, то святых в Русской Православной Церкви будет больше, чем во всех остальных поместных Церквах, вместе взятых.

Но сейчас наступили времена более тяжелые. Если раньше нас гнали, если к мученичеству, к исповедничеству должен был быть готов каждый верующий от епископа до мирянина, то сейчас в нас пытаются убить чувство благоговения, в нас, не отрицая существования Бога, пытаются посеять сомнение в благодатности Православия и клевещут на Русскую Православную Церковь, восторгаясь другими конфессиями. Если русских, белорусских, чувашских и других детей учат играть в молитву (игра № 2 в методических пособиях организации «Новая жизнь»), то они никогда не познают сладости настоящей молитвы. Если они пользуются игрой «Святой Дух» (игра № 4), то у них никогда не будет чувства благоговения, а без чувства благоговения нет истинного Православия. Легче научиться молиться откровенному атеисту — он скорее почувствует благодать Святаго Духа, — чем человеку, ребенком играющему или игравшему в эти неопротестантские[2] игры. Появляются лжепророки и лжехристы, как это и было предсказано Христом (Мф 24:23–24; Мк 13:23). Вот они, отечественные лжехристы и лжепророки: Виссарион, пророк Иоанн, Мария Дэви Христос или пришедший из-за рубежа «преподобный» Мун, кровью которого причащали новобрачных, а также многие другие.

Необходимо возвысить голос православной проповеди. Она должна не только звучать с амвонов храмов, но выйти на паперти, улицы, войти в клубы, школьные классы, студенческие аудитории, в цеха заводов и фабрик, звучать в городах и весях, тюрьмах и больницах. Она должна коснуться действительно ищущих Истину и Правду и облегчить православным стояние в вере своей. Ты веруешь, что Бог един: хорошо делаешь; и бесы веруют, и трепещут (Иак 2:19). Значит, мало признавать существование Бога и Сына Божия Иисуса Христа. Сатанисты веруют в Иисуса Христа, но как? Между их верой и верой апостольской, верой преподобного Серафима Саровского и святого праведного Иоанна Кронштадтского — дистанция неизмеримая.

Цель православной проповеди, православного образования и катехизации — вложить в сердце человека, в его сознание, во все его существо веру, любящую Бога, веру благоговейную, светящую миру (см. Мф 5:14, 16) любовию и истиной.

Проповедь Апостолов, их учеников и ранних Отцов Церкви остановила разврат и жестокость языческого древнеримского мира, а проповедь их преемников просветила народы, которых греки и римляне назвали бы «варварами», в том числе и нашу Русь.

Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II неоднократно подчеркивал, что важнейшей современной задачей Русской Православной Церкви являются просвещение и катехизация народов нашей страны или, говоря другими словами, религиозное образование и воспитание народа Божия и стоящих за оградой Церкви и ищущих Правду жизни.

Слово образование связано со словом образ. Человек сам с помощью Божией создает себя по образу и подобию Божиему. Задача наставника, духовника, педагога — помочь в этом делании руководимому, пасомому, ученику. К сожалению, к нашему времени в слове образование уже не ощущается это значение. Им стали называть процесс приобретения под руководством учителей и преподавателей знаний и навыков, полезных для материального благополучия и карьеры. Образование с петровской эпохи утрачивает самодовлеющую ценность и все больше становится средством достижения тех или иных эгоистических целей[3]. Поэтому оно не спасает от роста преступности и беззакония.

Образование с точки зрения современного, так называемого цивилизованного общества — это отрасль промышленности, «продукция которой — квалифицированная рабочая сила, а с точки зрения отдельного человека — способ вложения капитала, который в будущем должен приносить доход»[4]. Говоря словами Н.И. Пирогова (1810–1881), «общество является потребителем, а школа — фабрикой, приготовляющей товар для потребления[5]. Эти слова великого хирурга и попечителя Одесского и Киевского учебных округов предупреждают нас, что нельзя идеализировать дореволюционную школу и переносить ее опыт в наши современные школы и гимназии. Средние и высшие учебные заведения императорской России, в том числе и духовные, готовили как побочный (но достаточно многочисленный) продукт нигилистов и террористов, материалистов и агностиков. Конечно, в России были замечательные педагоги, теоретики и практики — К.Д. Ушинский (1824–1870), С.А. Рачинский (1835–1902) и другие, прекрасные средние школы; можно вспомнить Поливановскую гимназию в Москве или гимназию княгини Оболенской в Санкт-Петербурге. Было много прекрасных приходских школ[6], прекрасных преподавателей Закона Божия. Опыт их, конечно, надо изучать[7].

В советской и в нашей современной массовой школе нет образования ни в первом, ни во втором смысле слова, если не говорить об отдельных выдающихся учителях и школах.

Несколько лет назад наши высшие органы образования разрабатывали концепцию „непрерывного образования“ с целью „создания педагогической индустрии, цель которой — обработка всей подлежащей усвоению информации и превращение ее в форму, удобную для усвоения без потери содержания и качества“. Воспитание понималось как „формирование личности с заданными качествами“[8]. Такое в истории уже было. Во время оттоманского ига турки отбирали у болгар малолетних мальчиков и растили из них янычар — воинов жестоких карательных отрядов, наводивших ужас на болгарские селения, так что болгары по крови убивали своих единокровных братьев[9].

„Когда ученика рассматривают как болванку, из которой надо выточить стандартную деталь, все отклонения от стандартов выбраковываются, а это означает подавление индивидуальных особенностей, подавление любознательности, таланта, вообще всего живого. При этом неизбежно понижается и средний уровень образования“[10]. У детей возникает негативное отношение к школе.

В пятидесятые годы, во время своей активной педагогической деятельности я часто сравнивал себя с рабочим у конвейера и с горечью понимал и разницу между нами: добросовестный рабочий, завернув гайку, уверен, что она будет держаться, а я, преподаватель, не знаю, как будут держаться мои „педагогические гайки“ в сознании моих питомцев, проплывающих передо мною, как автомашины на конвейере. На протяжении десятилетий мы видим, как деградирует наше образование.

Кризис советской школы был одной из причин возникновения идеи о негосударственном среднем образовании. Другой причиной было желание необуржуазии дать своим детям элитарное образование. Проектировались школы с теннисными кортами, собственными конюшнями, ибо, как утверждалось в проекте, для девочек в период полового созревания очень полезна верховая езда. Ни одна школа, виденная мною, не оставила такого тяжелого впечатления, как такая элитарно-буржуазная школа, которая пыталась называть себя христианской гимназией. Все они основывались на принципах „конвейерного“ внедрения отфильтрованной информации.

Охватившее массы и власти преклонение перед Западом, особенно перед США, пытается перенести на нашу почву все, не учитывая ни истории, ни современных реалий. Американцы тратят на образование много денег, но у них, во всяком случае, в 50-70-е годы, качество образования было хуже нашего; это мнение широко распространено среди специалистов.

8-10 сентября 1992 года в Обнинске Калужской области состоялась крупная общероссийская конференция „Негосударственное образование“, выявившая большое разнообразие целей и задач, которые ставят перед собой учредители альтернативных гимназий, школ и лицеев. На конференции было много интересных и добрых людей, увлеченных педагогов с очень разными идеями и методами обучения.

В православных учебных заведениях не должно быть штамповки; в них на практике надо вернуться к глубокому осознаванию слова образование.

  1. Во главе мирового сатанизма стоит первосвященник сатаны, живущий в США, в Калифорнии, пародирующий Папу Римского. Его портреты печатаются в наших журналах (Юный техник. 1990, № 12). ^
  2. Сейчас в мире множатся разнообразные секты, которые нередко объединяются под общим названием второй волны протестантизма. Их удобно именовать неопротестантизмом. Их агрессивностью встревожены православные, католики, лютеране, традиционные баптисты. ^
  3. . О цели образования // Православный собеседник. 1898. С. 585–612; см. также О цели образования / Религиозно-философская библиотека. СПб., 1905. С. 27–52. ^
  4. . Современная педагогическая мифология/Цели образования и право на образование: Материалы семинаров. М., 1993. С. 6–22. ^
  5. . Вопросы жизни / Сочинения. Т. 1. СПб. С. 49–53. ^
  6. С восторгом и уважением любил рассказывать о приходских школах их воспитанник протоиерей Василий Евдокимов. ^
  7. Картотека учебников Закона Божия, работ по методике преподавания и постановлений о преподавании законоучительных дисциплин составлена О. А. Павловой в 1991–1993 годах. Один экземпляр этой картотеки находится в Отделе религиозного образования и катехизации Московского Патриархата, другой — в Новосибирске. ^
  8. См. Цели образования и право на образование: Материалы семинаров. М., 1993. ^
  9. Другой пример "формирования личности с заданными качествами", близкий к примеру отца Глеба — манкурты у Ч. Айтматова. — ^
  10. Там же. С. 96. Об этом же свидетельствуют беседы с нашим выдающимся физиком Б. Орловым, высланным из СССР. ^

Часть 2

Принципами православного образования являются:

1. Христоцентричность.

Педоцентричиость.

Опережение морально-нравственным образованием, воспитанием рационально-информационного.

Воцерковление.

Исполнение заповедей Христа ребенком, юношей, девушкой, взрослым человеком в современных условиях.

Раскрытие Православия как радостной полноты жизни во Христе.

К сожалению, эти принципы не всегда четко осознаются и осуществляются в практике православного просвещения.

1. Христоцентричность. Центром жизни христианина является Христос; Христос — центр мировой истории. Вся история человечества делится на два периода: до Христа и после Его вочеловечивания — Ветхий и Новый Завет. Третьего, о чем возвещают новоявленные лжепророки и лжехристы ("Богородичный центр", "Белое братство", Виссарион и другие), не будет. Я — хлеб живый, сшедший с небес (Ин 6: 51). Я живу Отцем, так и ядущий Меня жить будет Мною (Ин 6: 57). Этими словами Христос определил и содержание христианской жизни, и основное содержание православного образования. История Ветхого Завета должна преподаваться с христологических позиций[1]. Христоцентричность приходится воспитывать в сердцах и в сознании учащихся и слушателей в условиях современного секуляризованного неправославного мира.

В Греции, где Церковь не отделена от государства и школа — от Церкви, встретились со следующим феноменом. В школах там изучается история Греции, которой греки очень гордятся, и мифы Древней Греции. У детей из секуляризованных семей появилось отрицательное отношение к Ветхому Завету: мы греки, и зачем нам история какого-то еврейского народа и мифы евреев. Это заставило греческих богословов, учителей, Элладскую Церковь в целом и Министерство образования и религий пересмотреть методику преподавания Священной истории Ветхого Завета, и теперь в школе говорят о дохристианской истории человечества и Божием руководстве избранным народом, оставшимся верным Богу, — "народом Божиим". И термин "народ Божий" предпочитают термину "еврей". В своих учебниках и программах они излагают важнейшие события в свете отпадения человечества от Бога и ожидания Христа, приготовления людей к Его пришествию. Ветхий Завет, а не история еврейского народа как таковая, дается как введение в Новый Завет.

Эти же вопросы в общей форме обсуждались у нас на Общецерковном семинаре катехизаторов в августе 1991 года и на московских семинарах катехизаторов (1991–1993 годы). Они нашли свое отражение в книге протоиерея профессора Владимира Сорокина[2] и в предисловии к сборнику программ для воскресных школ.

В программах Священной истории в воскресных школах, православных гимназиях и лицеях должно быть предусмотрено лишь ознакомление с основными событиями ветхозаветной истории, такими, как творение, потоп, Содом и Гоморра, египетский плен, исход из египетского рабства и некоторыми другими, причем должно быть освещено не только естественноисторическое, но прежде всего духовно-нравственное значение 40-летнего пребывания израильского народа в пустыне и так далее. Необходимо остановиться на событиях, отраженных в церковных молитвословиях, и, в частности, в девяти песнях канона, объяснить и показать, как и почему древнееврейские события находят отражение в нашем православном богослужении. Это все имеет значение для раскрытия в дальнейшем смысла и порядка богослужения, приближает богослужебные тексты к пониманию учащимися.

2. Педоцентричность — учет возрастных особенностей слушателей, их религиозной и общеобразовательной подготовки. В практике деятельности православных гимназий, лицеев и особенно воскресных школ это наиболее трудный вопрос. Многие преподаватели стараются дать как можно больше информации обучаемым, не считаясь с возможностями их восприятия; это — издержки нашего светского образования.

Как-то автор посетил занятия в одной из московских воскресных школ. Средняя группа, дети лет 12–14. Была лекция по истории Церкви. С подробностями рассказывалось, как в таком-то веке складывались взаимоотношения между императором, императрицей и высшими церковными сановниками империи. Мне было любопытно слушать излагаемые факты — многие из них я не знал или забыл, а детям было явно скучно. Только единицы записывали кое-что в тетрадках, и то по указанию педагога, большинство же просто занималось своими делами: рисовали и так далее.

"Лектор" на мои замечания категорически отказался реагировать. "Это они позже поймут и увяжут с общей историей Церкви". К сожалению, сам лектор, несмотря на все его общие заявления, понимал историю Церкви как историю борьбы Церквей и государств и отдельных кафедр между собою. А история Церкви есть история того, как в разных исторических условиях трудились люди, чтобы стяжать Дух Святой, как передавалось из поколения в поколение святое апостольское предание и почему люди отпадали от него[3].

Детей надо знакомить не с историей Церкви в стиле арианствовавшего Евсевия Кесарийского, а с житиями святых в увлекательном, не елейном изложении. Особенно сильное впечатление у них оставляют детские годы святых. Жизнь святителя Афанасия Великого может быть представлена как увлекательный приключенческий роман, житие Александра Невского — это и воинская доблесть, государственная мудрость в сложнейшей исторической эпохе, и личная святость и чистота. А мученики Колизея и жития святителя Иннокентия Московского и преподобного Германа Аляскинского могут быть прекрасными книгами в литературных сериях "География, путешествия", "История". Список этот почти бесконечен. Нужно искусство рассказчика и мастерство литератора. Образы человеческие, а не хронология обладают учительной силой, особенно для детей и подростков. Детям надо говорить просто и образно; нельзя опускаться до упрощенчества, от которого впоследствии пришлось бы отказываться.

Вопросы религиозной возрастной педагогики усиленно разрабатывались французскими католиками, которые признают, что прошли через множество ошибок. Много полезного можно почерпнуть в работах выдающегося православного педагога из Православной Церкви в Америке С.С. Куломзиной, в частности, в ее книге Our Church and our children ("Наша Церковь и наши дети").

Греки в младших классах вообще не дают систематического образования, а пытаются "вживлять" ребенка в Православие, в Церковь, дают отдельные истории, объясняют отдельные события, связанные с жизнью школы, дома, с церковными праздниками, говорят о жизни отдельных святых на понятных детям примерах и доступным языком.

У нас ситуация оказалась сложнее — в воскресные школы приходят дети и из церковных, и из секуляризованных семей. Первые относительно подготовлены, вторые ничего не знают. Первые ведут себя в воскресных школах хуже: им скучно.

Разработка методики катехизации в группах разного возраста, разной религиозной подготовки и общего образования — важная задача современной православной педагогики.

3. Опережение морально-нравственным образованием рационально-информационного. Развеялась утопия середины XX века, что наука, знания создадут совершенную нравственность, что мораль, вопросы жизни и смерти каждого человека можно будет рассчитать на компьютере. Успехи науки и падение нравов прекрасно соседствуют друг с другом. Страшно, когда знания падают в неокрепшую или злую душу, когда любопытство не охраняется моральными рамками и законом.

Ко мне однажды в храм пришла девятнадцатилетняя особа в состоянии наркотического дурмана. На руках ее были следы порезов вен. С 14 лет она сделала четыре аборта. На вопрос: "А что тебя толкнуло на это первый раз — любовь? страсть? деньги?" — был ответ: "Нет! Мне было интересно, как это делается".

Я знал человека, который 16 октября 1941 года, во время паники в Москве, принял участие в расстреле только потому, что ему было интересно знать, что он будет испытывать, если убьет человека. Он был потрясен и напился. В сентябре 1942 года он просил начальство разрешить ему расстрелять приговоренного к казни за недостойное поведение в бою сержанта потому, что ему было интересно знать, а что он будет испытывать, если второй раз убьет человека. Ему отказали, но, когда казнимый был ранен, он спокойно приставил к виску корчившегося в предсмертных муках человека свой пистолет и разрядил его: интересно! Ведь каждый по-своему встречает смерть!

Информация, поступающая из телевизора, из книг сексологической направленности, способствует распространению разврата. Сексологи в школах успешно потрудились над тем, чтобы брак по любви между мужчиной и женщиной превратить во временное сексуальное партнерство[4].

Наши информационные учебники природоведения не воспитывают чувства любви к природе, Творению Божиему. Вероятно, надо, чтобы ребенок сначала полюбил зверей, птичек, растения, всю природу и в свете этой любви и православной веры в Творца стал систематически познавать основы современного естествознания (биология, химия, физика, география и так далее). Необходимо менять всю концепцию естественнонаучного образования в средней общеобразовательной школе, о чем говорилось на Рождественских чтениях в 1993 году.

"Забота о воспитании нравственности и чувства благочестия должна начинаться с раннего детства, — писал Ян Амос Коменский (1592–1670). — Как потому, что не откладывать полезно, так и потому, что откладывать опасно<…> если не напитать нежного ума дитяти любовию к Богу"[5]. Если не дать созреть в нем чувству благочестия и нравственности, то информационно-рационалистическое образование способно будет убить всякие добрые чувства и развить в нем пустое любознайство. А "ум пустого любознайки", как говорил Р. Декарт, "болен более, чем тело больного водянкой".

Религиозное, морально-нравственное воспитание должно опережать информационно-рационалистическое наполнение ума. Нельзя преждевременно вкушать от древа познания добра и зла.

4. Воцерковление. Без этого принципа нет и не может быть ни православного воспитания, ни православного образования. Недостаточно быть верующим: и бесы веруют, и трепещут (Иак 2:19); надо быть воцерковленным, войти в жизнь Церкви, жить ее благодатными Таинствами, жить в молитвенном и богослужебном ритме церковного года. Вне Церкви нет полноты Божественной благодати, таинственно передающейся из поколения в поколение от апостольских времен.

Воцерковление человека — обычно длительный процесс; у одних он начинается в раннем младенчестве, естественно и просто, у других — во взрослом состоянии, когда к человеку приходит созидательная православная вера. Оно требует большего внимания со стороны духовников, родителей, катехизаторов и педагогов.

Воцерковление с внешней стороны предполагает участие детей в той или иной мере в жизни храма, в церковном пении, в прислуживании, в работах и трудах по благоустройству храма: от уборки до вышивок наличников и покровцев. Главное же — воспитание внутреннего духа церковности.

5. Исполняемость заповедей Христа ребенком, юношей, девушкой, взрослым человеком в современных условиях. Сущность всех заповедей кратко изложил Сам Господь Бог наш Иисус Христос: возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим и всею душею твоею и всем разумением твоим: сия есть первая и наибольшая заповедь; вторая же подобная ей: возлюби ближнего твоего, как самого себя; на сих двух заповедях утверждается весь закон и пророки (Мф 22:37–40).

Об этих Евангельских словах много сказано и написано. Но мы часто забываем слова любимого ученика Христова Иоанна Богослова: кто говорит: "я люблю Бога", а брата своего ненавидит, тот лжец: ибо не любящий брата своего, которого видит, как может любить Бога, Которого не видит? И мы имеем от Него такую заповедь, чтобы любящий Бога любил и брата своего (1 Ин 4: 20–21).

Любовь возрастает в делах, а вера, если не имеет дел, мертва сама по себе — в этих словах весь пафос второй главы Соборного послания святого апостола Иакова (Иак 2:17).

С самых ранних лет детей надо учить делам любви. Их сызмальства следует приучать думать и заботиться о других. Очень многие родители при живых детях оказались брошенными в квартирах и домах инвалидов: они все отдавали детям, но не приучали их любить и заботиться о матери, об отце и о других людях[6].

Когда говорят в проповеди о делах любви и милосердия, обычно приводят примеры из жизни святых первых веков и прошедших столетний. Гораздо действеннее примеры из более близкого к нам времени. Важно рассказывать о делах любви и милосердия, которые совершались потаенно в Русской Православной Церкви в эпоху последних жесточайших гонений. Эти дела требовали и большой любви, и большого мужества.

Активное милосердие входит в повседневную жизнь многих приходов Русской Православной Церкви. Поучителен опыт православного сестричества при храме святого царевича Димитрия в 1-й Градской больнице города Москвы (настоятель протоиерей Аркадий Шатов). В настоящее время при многих больницах имеются православные храмы или домашние церкви, например, при Елизаветинской больнице Санкт-Петербурга и так далее. При некоторых приходах появляются детские дома. Многие священники и их прихожане отдают свои силы детям-инвалидам. На 4-м семинаре воскресных школ Москвы был интересный обмен опытом православной работы с такими детьми. Большую и сложную деятельность осуществляет Синодальный отдел по благотворительности и социальному служению, возглавляемый архиепископом (ныне — митрополитом — Ред.) Солнечногорским Сергием.

Однако, как ни печально, в деле милосердия часто приходится сталкиваться со специфическим "православным эгоизмом".

Некоторые больницы просто взывают о помощи к Православной Церкви. Организаторы православного милосердия отмечают, что часто легче привлечь людей с добрым сердцем, но почти неверующих, или неофитов, недавно крещенных и воцерковляющихся, чем так называемых церковных православных людей. От последних сплошь и рядом на просьбу прийти и помочь можно услышать жесткий и твердый отказ: "в этот день у нас служба в храме", "это праздник — нельзя работать", "в этот день у нас в храме служит мой батюшка", "тогда в таком-то храме престольный праздник с архиерейским богослужением" и так далее. Даже договорившись, человек может не прийти: "а я забыла, что служит мой батюшка — должна была быть на его службе". Невоцерковленные неофиты и люди с добрым сердцем такие номера не выкидывают и в отличие от некоторых православных держат свои обещания.

Послушаешь таких православных и невольно начинаешь думать, что нельзя организовывать православные больницы, православные детские приюты, ибо в воскресные и праздничные дни в них просто некому будет дежурить и работать. Такие настроения и такой "православный эгоизм" отталкивают от Церкви пытающихся в нее войти и бросают их в объятия сектантов.

Необходимо вспомнить, как обличал Иисус Христос фарисейское отношение к субботе (Мф 12:1-15; Мк 2:23–28; 3:1–6; Лк 6:1-11; 13:10–17; 14:1–6; Ин 5:9-18; 7:21–24 и др.).

В древнем Патерике рассказывается: к одному великому старцу пришел брат и, входя к нему, сказал: "Прости, авва, что я отвлек тебя от правила твоего". Старец ответил: "Мое правило таково, чтобы успокоить тебя и отпустить с миром. Вот мое правило". Приводя это повествование, наш замечательный подвижник и исповедник епископ Варнава (Беляев)[7] восклицает: "Вот истинное монашество"!

Если имею <…> всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, — то я ничто, — говорит святой апостол Павел в своем гимне любви (1 Кор 13:2).

Фанатизм без любви — одно из наиболее изощренных обвинений в антиправославной пропаганде. С какой злобой у нас иногда встречают нецерковную молодежь в храме. А как бывают рады молодые люди, когда с ними спокойно, без менторского тона поговорят о храме и вере! А в некоторых приходах у свечного ящика можно встретиться с грубостью и вымогательством. Очень спорная вещь — устанавливать на требы таксы. Некоторые храмы отказались от этого и благополучно существуют. Каждый входящий в православный храм Божий должен встречать внимание, любовь и благоговение при всем его пышном убранстве и внутренней молитвенной атмосфере.

Христианская педагогика невозможна без воспитания в человеке чувства греха. Современная светская школа, современное общество и у нас в стране и за рубежом сызмальства убивают в ребенке, в юноше, девушке, во взрослом человеке чувство греха, понятия добра и зла. Над этим трудятся телевидение и современная популярная литература. Разврат выгоден: секс-бизнес — один из самых доходных. Чувство греха притупляется и во многих, считающих себя православными.

Все человеческие цивилизации имели более или менее совершенное понятие греха, хотя в язычестве встречались и извращенные представления. Христианство голгофской жертвой Христа избавляет, спасает человека от последствий греха, а современные учения избавляют человека от самого понятия греха. В обществе прелюбодеяние, как и аборт, не считается чем-то предосудительным. Оно пропагандируется с экранов телевизоров, в прессе, в книгах. Вот от этого надо ограждать наших детей и подростков, нашу молодежь и воспитывать в них душевную и телесную чистоту. К счастью, в Церкви, в обществе имеется много прекрасных, чистых, умных юношей и девушек. Их надо укреплять, ограждать от тлетворного влияния мира сего, а падших поднимать через глубокое покаяние. Среди них встречаются и современные Марии Египетские[8].

Как юноше содержать в чистоте путь свой? — Хранением себя по слову Твоему. Всем сердцем моим ищу Тебя; не дай мне уклониться от заповедей Твоих. В сердце моем сокрыл я слово Твое, чтобы не грешить пред Тобою, — говорится в 118-м Псалме (ст. 9-11).

Проповедь христианской нравственности должна быть живой и наряду с примерами из Священной истории и житий святых содержать примеры из близких нам поколений. Образы человеческие обладают учительной силой.

Наставь юношу при начале пути его: он не уклонится от него, когда и состареет (Притч 22:6) — вот девиз для наставников воскресных школ, гимназий и для духовников, окормляющих молодежь.

Очень важно создавать православные детские и молодежные кружки, группы по интересам. Важна дружба между детьми православных семей. Это то ограждение, которое охраняет детей и молодежь от тлетворного влияния мира сего. В этом одна из задач церковных общин, которые сформировались и формируются в последние годы на базе отдельных приходов.

Невозможно совсем оградить наших воспитанников от мира сего, их надо готовить ко встрече с ним, к православной стойкости среди его соблазнов. На Тайной вечере Христос молился: Не молю, чтобы Ты взял их из мира, но чтобы сохранил их от зла (Ин 17:15).

По словам преподобного Максима Исповедника, "к миру надо относиться не чувственно, не бесчувственно, а сочувственно".

6. Православие — это радостная полнота жизни во Христе. Сам Спаситель сказал: да радость Моя в вас пребудет и радость ваша будет совершенна (Ин 15:11). Апостол Павел писал: Радуйтесь всегда в Господе; и еще говорю: радуйтесь. (Флп 4:4).

Вот откуда идет светозарность преподобного Серафима Саровского, который обычно встречал людей словами радость моя. Все наши старцы привлекали к себе духовным светом и любовью.

Вот откуда светящаяся и радостная улыбка епископа Стефана (Никитина), бывшего Можайского, а затем Калужского: "Как можно унывать, когда Христос воскрес!"

Вот откуда светящийся, радостный облик отца Михаила Митроцкого, узника СЛОНа, обрисованный О.В. Волковым[9].

Подобных примеров можно привести множество. Нужны, конечно, и сокрушение, и плач, и слезы о своих грехах, на них возрастает совершенная радость. Покаяние — это средство, а не цель; цель — стяжание Духа Святаго, совершенная радость о Христе. Есть время слез и время радости, каждому возрасту — свое. Детям надо раскрывать радость православную. Праздником и радостью надо делать для них посещение храмов, участие в православных праздниках, учебу в воскресных школах и общение со сверстниками.

Мы, взрослые, священники и миряне, должны радоваться о детях. Пусть на девочках в храмах будут праздничные платья и банты. Их надо учить радостному восприятию природы, видеть красоту мира Божия. Суровость, фанатизм родителей порою отталкивают детей от Церкви.

Как-то мы катались на велосипедах с одной девочкой, и я задал ей вопрос:

— Валюша! Вот представь: если бы ты вдруг потеряла веру, твоя жизнь стала бы полнее и насыщеннее?

— Ой! Что вы, дядя Глеб…

Она, тринадцатилетняя, поняла полноту и радость православной веры и ущербность жизни неверующего в Бога. Она не знала слов: "Христианство — это радостная полнота жизни во Христе", но понимала сердцем своим. Теперь ей около 40 лет, она — мать семейства.

Все мне позволительно, но не все полезно; все мне позволительно, но ничто не должно обладать мною (1 Кор 6:12). Грех непозволителен в любой форме, о чем пишет Апостол в предыдущих стихах той же главы, и недопустимо идолопоклонническое отношение к любому мирскому делу. Но пусть дети смеются, играют и пляшут, молятся Богу и учатся, ходят в храм Божий как на праздник. Каждому возрасту — свое делание и восприятие мира. Пусть вера Христова освящает все проявления их жизни. Молитва детская должна быть радостной и посильной.

  1. Однако Ветхий Завет в большинстве курсов и учебников Закона Божия преобладает над Новым Заветом, в чем мы видим влияние протестантизма на наши учебные планы и методы преподавания. Оно сильно сказывалось на всей нашей педагогике после Феофана Прокоповича и реформ Петра I. Как писал Амвросий Юшкевич, "при Петре и особенно остро при Анне на благочестие и веру православную наступали, но таким образом, будто они не веру, но непотребное и весьма вредительское христианству суеверие искореняют. Какое множество под таким предлогом людей духовных, а наипаче ученых истребили, монахов порасстригли и перемучили <…> Не токмо учителей, но и учения, и книги их вязали, ковали, в темницы затворяли, и уж к тому приходило, что в своем православном государстве о вере своей отворять уста было опасно: тотчас беды и гонения надейся". (Цит. по: Пути русского богословия. Paris, 1988). ^
  2. . Завет Божий: Пособие по изучению Библии. Л., 1991. С. 128; Закон и заповеди Божии: Сборник учебных программ для воскресных школ. М., 1992. ^
  3. См. . Очерки из истории Церкви // Богословские труды. № 6 (1971), № 7 (1972). ^
  4. Здесь о. Глеб дает ссылку на рукопись своей книги "Домашняя церковь", тогда еще не изданной. Между тем эта книга вышла в свет первым изданием в 1997 г., вторым — в 1998 г. — ^
  5. О религиозном воспитании/О целях образования. Религиозно-философская библиотека. Вып. VII. СПб., 1905. С. 53–54. Работы Коменского неоднократно издавались на русском языке. ^
  6. Эти вопросы подробно рассмотрены автором в монографии "Домашняя церковь", где есть специальная глава "Семья как школа любви". ^
  7. Речь архимандрита Варнавы при наречении его во епископа Великосурского 15 февраля 1920 г. / Дар ученичества. М., 1993. С. 400. ^
  8. Когда одной из таких женщин автор рассказывал на исповеди о Марии Египетской и о том, что она не могла войти в храм, та замерла с широко раскрытыми глазами и прошептала: "И я тоже не могла". Сейчас она верное чадо Церкви. В дальнейшем пришлось встретиться с еще одним подобным случаем. ^
  9. Погружение во тьму. М., 1983. ^

Часть 3

Живая практика Русской Православной Церкви трудами многих священников, мирян-катехизаторов, родителей и самих обучаемых породила многообразные формы религиозного образования, катехнзации мирян и миссионерства:

1. воскресные школы при храмах;

евангелизационные кружки для взрослых;

группы подготовки взрослых ко крещению;

православные детские сады;

православные группы в государственных детских садах;

православные гимназии, школы и лицеи;

православные факультативы в частных и государственных школах;

систематические беседы по определенным программам в храмах;

публичные лекции;

лекции по отдельным предметам, темам и проблемам в вузах;

православные курсы катехизаторов;

Православный Свято-Тихоновский богословский институт;

Православный университет Иоанна Богослова и другие подобные высшие учебные учреждения, рассчитанные на светскую верующую молодежь (типа Религиозно-философского института в Санкт-Петербурге, теологического факультета в Минском гуманитарном университете и других);

организованные паломничества;

православные детские, юношеские и семейные лагеря.

По всем этим направлениям имеются интересные методические находки, накапливается индивидуальный и соборный опыт.

Общее руководство народным религиозным образованием и катехизацией Священноначалием Русской Православной Церкви возложено на Отдел религиозного образования и катехизации Московского Патриархата (Решение Синода Русской Православной Церкви от 29.01.1991 г.).

В одной статье невозможно осветить, хотя бы кратко, состояние всех указанных направлений. Поэтому остановимся лишь на некоторых из них.

Воскресные школы являются наиболее распространенной формой катехизации. О них уже много говорилось и писалось, в том числе и на страницах Журнала Московской Патриархии[1]. Они имеются практически во всех епархиях, но пока в большинстве из них в явно недостаточных количествах. В 1991 году по благословению Святейшего Патриарха Алексия состоялся общецерковный семинар по воскресным школам и другим формам православной катехизации. В Московской городской епархии было четыре семинара, посвященных воскресным школам. Подобные семинары состоялись и в некоторых других епархиях, в частности, в Смоленской, информация о котором опубликована митрополитом Смоленским и Калининградским Кириллом. Очень живо прошел в 1994 году семинар в Ярославле под руководством Ярославского и Ростовского епископа Михея. После него в епархии неделю продолжались различные частные мероприятия, связанные с тематикой семинара: выезды в благочиния, лекции в разных организациях, беседы с духовенством. Обычно воскресные школы организуются при храмах, приходах и православных братствах, курируются настоятелями приходов, епархиальным священноначалием и соответствующим отделом Патриархии хотя бы номинально.

Кроме того, имеются попытки создать "воскресные школы" при клубах, загсах, общеобразовательных светских школах. Такие школы обычно не связаны со структурами Русской Православной Церкви. Они часто называют себя православными, но по содержанию преподавания нередко оказываются весьма далекими от Православия. Так, в одной из таких "православных" школ, устроенной при общеобразовательной школе под вывеской "Православная", детям стали преподавать оккультные науки — ясновидение и прочее, всегда отрицавшиеся Церковью. Православной может считаться только та воскресная школа, которая имеет духовным руководителем священника и связана со структурами Православной Церкви.

Задачи православных воскресных школ — просвещение и научение Закону Божию детей прихожан или членов православного братства, созданного при приходе. Школы могут создаваться совместно несколькими приходами. Помимо просвещения и воспитания на православной основе детей и подростков, такие школы являются важным звеном в возрождении приходов как первичной христианской общины единоверцев, молитвенно связанных с определенным храмом, духовно окормляемых священниками во главе с настоятелями прихода. Привлечение к деятельности этих школ родителей (родительский комитет, участие в преподавании и так далее) укрепляет духовные связи между прихожанами-родителями и их семьями, создает благоприятную среду для воспитания молодого поколения. Учащиеся таких школ посещают богослужения своего храма, в меру своих возможностей деятельно участвуют в них, а также занимаются уборкой храма и его территории при подготовке к церковным праздникам и несут те или иные временные или постоянные послушания в приходе с учетом своего возраста и возможностей.

Воскресная школа — условное наименование данного типа учебных заведений, существующих при приходах и братствах. Занятия в них могут происходить в любой удобный для учащихся и учащих день недели. Опыт показывает, что, когда занятия проводятся в воскресные дни, младшие дети не посещают Литургию — налицо отрицательное влияние собственно "воскресной" школы на воцерковление учащихся и их родителей. Поэтому наиболее удобным временем для младших групп представляется суббота перед всенощным бдением. После занятий устраивается отдых с чаем и детям дается возможность попрыгать и поиграть. После разрядки они идут в храм, стоят там до елеопомазания, после которого младших уводят домой. Вероятно, в сложившихся реальных обстоятельствах такие школы лучше и точнее называть церковными, а не воскресными.

Жизнь приходов Русской Православной Церкви выдвинула несколько типов школ[2]:

1. Школы начальной катехизации, задачи которых состоят в первичной катехизации детей из верующих, но невоцерковленных семей и из семей, лишь сочувствующих христианству и Православию. Некоторые родители, приводя детей, говорят: "Я вырос неверующим и не могу уже поверить, но хочу, чтобы мой ребенок был хорошим человеком, а для этого надо воспитать его верующим".

Школа повышенной катехизации для семей, считающих себя православными, но мало воцерковленных, в которых детям говорят что-то о Боге, но систематического духовного воспитания дети не получают и не приучены регулярно посещать церковь.

Школы церковно-евхаристического типа, в которых дети приучаются жить церковной жизнью, где закрепляются навыки, приобретенные в семье, и дети участвуют в той или иной форме в богослужениях, регулярно исповедуются у определенных духовников и причащаются.

Школы церковно-евхаристического типа с повышенной общеобразовательной и богословской подготовкой. Они по существу своему представляют старшие классы школ третьего типа. Реально их создание — это задачи последующих лет.

В школах каждого типа группы создаются по возрастному принципу.

В процессе своего развития школа или группы одного типа могут переходить в школы или группы другого типа. Совмещение детей разного возраста и различного уровня религиозно-церковной подготовки порождает ряд педагогических трудностей. Опыт показывает, что дети из верующих семей на занятиях ведут себя хуже, чем стихийно пришедшие с прилегающих дворов и улиц. Первым, как уже говорилось, скучно, а вторые слушают с вниманием и восторгом совершенно новый для них материал. По наблюдениям, в таких смешанных группах дети из верующих, церковных семей оказывают порой отрицательное влияние на своих нецерковных сверстников. Однако в определенных условиях дети из православных семей оказываются прекрасными миссионерами и катехизаторами, говоря от детского сердца детскому сердцу.

Серьезным является вопрос о планах и программах воскресных школ. По мнению многих священников и мирян, активно работающих в этой области, унифицированных программ для церковных воскресных школ издавать не следует. Нужны типовые программы, по образцу которых каждая школа могла бы создавать свои варианты программ или выбрать наиболее подходящую с учетом подготовки своих преподавателей и учащихся. Сборник таких программ с необходимыми пояснениями издан Отделом религиозного образования и катехизации Московского Патриархата[3]. Задача воскресных школ — не передача информации о Священной и Церковной истории, а воспитание чувства благоговения и любви к Богу и к людям. А это требует личностного, хотя и строго православного подхода к преподаванию от каждого учащего; О, если бы ты был холоден или горяч! (Откр 3:15). Уроки в церковной школе должны быть радостью творчества для одних и радостью познания для других. Поэтому и опасна унифицированная казенная программа, хотя и уровень теоретических знаний ученики должны иметь высокий.

В воскресной школе детям должно быть интересно, приятно, уютно. А это зависит прежде всего от преподавателей. Не все священники умеют говорить живо и интересно, с учетом детской психологии, и не все образованные православные миряне могут живо, эмоционально говорить с детьми. Поэтому очень внимательно следует подходить к подбору педагогов и воспитателей воскресных школ. Сплошь и рядом преподаватели, прекрасно работающие со старшеклассниками, оказываются малопригодными для работы с малышами. А между тем в некоторых приходах ученым со степенями, с очень четким логическим мышлением, очень православным по своему мировоззрению, но суховатым и неэмоциональным поручают работать в младших группах.

Прав отец Борис Нечипоров, когда пишет: "Единственным эффектом и положительным плодом наших трудов могло бы стать детское: У отца Павла интересно! — или просто: В школе здорово! Любые информационные курсы библейской истории, любые варианты знакомства с "Суперкнигой" не могут приостановить нравственную деградацию детей общества в целом"[4].

К сожалению, отцы-настоятели не всегда достаточно вдумчиво подходят к подбору преподавателей для своих воскресных школ даже в условиях Москвы. Известны случаи, когда директорами таких "церковных" школ назначались лица с еретическими кое в чем воззрениями, а преподавателями — малосведущие в светских науках даже в объеме школьной программы. Одна преподавательница, например, утверждала, что медицина установила, что у мужчин 27 ребер, а у женщин 28, и таким образом "доказала", что женщина сотворена из ребра мужчины. Такие лица способны только дискредитировать идею воскресных школ и опорочить Церковь в массовом сознании как скопище безграмотных людей. Благодарение Богу — в большинстве церковных школ Москвы преподают лица достаточно высокой эрудиции, являющиеся преданными членами Церкви. В провинции дела обстоят хуже. Там нередко все ложится на плечи священников.

Если воскресные школы — это школы воспитания благоговения и христианской нравственности, школы радости, то, думается, в них не следует ставить отметки, что отдает официальностью, надоевшей в обычной школе.

В некоторых церковных школах принят двухгодичный цикл обучения: через два года дети, получив отметки и справку об окончании, считаются закончившими курс приходского обучения. Такая практика не может быть одобрена. Необходима постоянная, а не двухгодичная работа по обучению детей и подростков, их религиозному и нравственному воспитанию. Для старших классов можно углубить и активизировать изучение Евангелия[5], организовать кружки, беседы на разнообразные темы, особенно о нравственности, о богослужении, обучение чтению на церковнославянском языке, пению и так далее. Важно, чтобы человек оставался при церкви и в Церкви.

Девочки с удовольствием занимаются вышиванием, шитьем покровцев, богослужебного облачения и так далее. Как приятно бывает юным мастерицам видеть священника на Пасху в сшитой ими фелони или вышитые ими покровцы. Для мальчиков следует создавать кружки (учитывая конкретные условия того или иного прихода и храма): столярный, плотнический, резьбы по дереву и камню, кузнечный.

При многих церковных школах создаются детские хоры. Отдельные из них по своему профессиональному уровню уже способны выступать с концертными программами. Такие хоры требуют к себе не столько профессионального, музыкального внимания, сколько духовно-молитвенного. Дети должны чувствовать, что их пение — это молитва, помогающая молиться пришедшим в храм.

Очень осторожно следует вводить мальчиков в алтарь. Вход в алтарь должен быть благоговейным; до алтаря необходимо духовно дорасти. Следует опасаться привыкания к алтарю подростков, что чревато фарисейским отношением к религии. По рассказам митрополита Волоколамского и Юрьевского Питирима на втором Московском семинаре катехизаторов, его отец не вводил своих сыновей в алтарь из-за боязни обвыкания.

Важен и морально-религиозный настрой в детских церковных хорах. Задача любого церковного хора (лика) — молитва и помощь в молитве присутствующим в храме. Между песнопениями нельзя допускать на клиросе разговоры, что часто наблюдается в профессиональных хорах, а иногда и в детских.

Общая храмовая молитва, активное участие в богослужении и любой общий труд на пользу Церкви сближают людей. Таким трудом может быть уборка храма, прихрамовой территории, участие в восстановлении и реставрации храма. Для учащихся воскресных школ следует организовывать совместные чаепития, завтраки. Все это способствует общению, в котором так нуждаются дети и подростки; в этом же нуждаются и взрослые. Обычное общение подростков во дворах, на улицах, в подвалах и на лестничных маршах почти всегда имеет отрицательный результат. Такому общению следует противопоставить общение на православной основе. Для сближения членов приходов и учащихся воскресных школ и их религиозного воспитания очень полезны летние лагеря и паломнические поездки. Опыт организации таких лагерей имеется в Смоленской епархии у митрополита Смоленского и Калининградского Кирилла, в Братстве во имя Всемилостивого Спаса (Москва, лагерь в Тутаеве) и других.

Семья может помогать или мешать моральному воздействию на ребенка церковной школы. Большинство родителей сами нуждаются в катехизации наряду со своими детьми. Многие ходят в церковные воскресные школы вместе с младенцами и подростками: мама и дочка молятся вместе. Но, вероятно, полезно оставлять иногда детей без родительского присмотра, если у прихода есть возможность организовать специальные кружки для взрослых. В этих кружках следует более углубленно преподавать взрослым основы православного вероучения, проводить беседы о домашней церкви и христианском воспитании. Удобно, когда занятия с детьми и родителями проводятся одновременно в разных помещениях.

Численность учащихся в одной воскресной школе колеблется в больших пределах — от 15–20 человек до нескольких сотен. Два года назад были школы, насчитывающие до 500–600 учащихся. В прошедшем году, по имеющимся у нас данным, наиболее крупные школы имели до 300 человек[6]. Сокращение учащихся в конкретных школах происходит по причинам:

1. увеличения количества воскресных школ и рассредоточения учащихся;

ухода "моды" на воскресные школы (спал бум);

отсутствия во многих случаях методики и программы многолетних занятий с учащимися.

Программы, изданные Отделом религиозного образования и катехизации Московского Патриархата — "Закон и заповеди Божии" (см. выше), были рассчитаны на первые два года существования воскресных школ. Нужны новые разработки вариантов программ.

По нашему убеждению, занятия в церковных воскресных школах должны быть бесплатными. В храме может быть заведена специальная кружка для добровольных пожертвований на нужды церковной (воскресной) школы: доходы некоторых храмов с открытием воскресных школ возросли.

С созданием и работой православных школ, гимназий и лицеев связано много трудностей, как внешних, так и внутренних (духовно-психологических), и недоразумений, обусловленных недопониманием их роли и места в общей системе государственного и церковного образования.

Прежде всего учредителям указанных школ, гимназий и лицеев необходимо четко понимать, что последние, называясь православными, являются не профессионально-духовными, а светскими учебными заведениями с преподаванием ряда религиозных предметов, осуществляющими в своих стенах православное воспитание. Выпускники их должны иметь равные права и возможности продолжить свое образование в любых других средних и высших государственных и негосударственных учебных заведениях, в том числе и духовных. Для этого требуется строгое соблюдение государственного общеобразовательного стандарта, то есть учащиеся должны владеть всем, что предусмотрено государственными программами, утвержденными Министерством образования. Авторитет православные школы будут иметь только в том случае, если их выпускники знают предметы общегосударственного стандарта лучше, чем выпускники большинства государственных и других школ. Проверку подготовки по предметам государственного стандарта осуществляют представители Министерства образования или местных его департаментов, подготовки по религиозным дисциплинам — Отдел религиозного образования и катехизации Московского Патриархата или соответствующие епархиальные комиссии.

Следует отметить, что в одних православных общеобразовательных школах и гимназиях отдельные предметы проходят на более высоком уровне, чем в большинстве государственных школ; в других многим предметам из обязательного стандарта предметов не уделяется достаточного внимания по двум причинам:

1. считается, что важны только православные предметы;

из-за отсутствия квалифицированных педагогов по светским дисциплинам.

В среднем в московских православных гимназиях уровень преподавательского корпуса выше, чем в государственных. Во многих из них ведут занятия профессора, доктора наук, доценты вузов, кандидаты наук. Однако многие из них не имеют опыта преподавательской работы в начальной и средней школе. В подавляющем большинстве гимназий отмечается увлечение гуманитарными предметами: языки латинский, греческий, европейские, славянский, русский, расширенно проходится история, иногда литература, не говоря о богословских дисциплинах, и явно хромают естественнонаучные предметы. В ряде случаев отмечается перегрузка программ по отдельным дисциплинам. Автору приходилось посещать и прекрасные уроки, и слабые как в научном (множество элементарных ошибок), так и в методическом отношении.

В некоторых православных школах и гимназиях имеются блестящие педагогические находки даже по таким предметам, как математика и химия, не говоря уже о гуманитарных дисциплинах. Неодинаковый уровень преподавания в различных школах и гимназиях характеризуют такие факты: в тульскую Православную гимназию стараются отдавать своих детей отцы города, а из одной из столичных гимназий родители забирают своих детей. В одной из гимназии более половины класса по математике имели двойки. Отмечены случаи невыполнения готовых программ по отдельным предметам. Подобное случается и в государственных школах, только там это обычно покрывается.

Мы сознательно очень подробно останавливались на трудностях н недостатках работ православных гимназий, школ н лицеев, ибо они, как правило, умалчиваются, а их надо знать, их надо предвидеть.

Самое главное, что в православных средних учебных заведениях совершенно другой морально-нравственный дух в детских и юношеских классных коллективах. Это нельзя не почувствовать, входя в классы православных и обычных школ. Дети не хотят возвращаться из православных школ в государственные. Здесь им уютно, хорошо, интересно. В большинстве случаев идет активный учебный процесс, устанавливаются дружба и христианская любовь. Как правило, культурно-интеллектуальный и нравственный уровень учащихся выше, чем в обычных школах. Многие ошибки и трудности представляют собой трудности роста. Дело для нас новое, но в нем нельзя опираться полностью и на опыт прошлого. Естественно, православные школы испытывают затруднения с приемом учеников и не могут расширяться из-за отсутствия мест, средств и педагогических кадров. Но изменение отношения учащихся к школе — вероятно, важнейшее достижение православных гимназий, лицеев, школ.

Повышение качества преподавания достигается за счет воспитательной работы семьи и школы (на уроках, как правило, хорошая дисциплина), уменьшения количества учащихся в классе, доброжелательного отношения между учащимися и учащими, увлеченности педагогов, которым нравится работать по собственным программам и методикам. Конечно, не все программы удачны.

Для обмена опытом между преподавателями-единопредметниками необходимо взаимное посещение отдельных уроков и проведение семинаров по отдельным предметам. На этих семинарах необходимо знакомить педагогов-предметников с новыми достижениями науки в разных областях знания, а также проводить обсуждение методики преподавания в православных образовательных школах разного типа. Такие семинары начали работать в Москве. Инициативу проявила гимназия "Радонеж"; она была поддержана. Православным педагогическим обществом и Отделом религиозного образования.

Всегда и во всех странах с развитой образовательной системой существовала инспектура. По-видимому, настало время создавать учебную инспектуру и в структурах Патриархии и иметь хотя бы внештатных методистов по отдельным предметам. Для реализации этого необходимы средства и решения Высшего Священноначалия Русской Православной Церкви.

Как известно, по Конституции Церковь отделена от государства, а школа — от Церкви. Это положение касается только государственных школ. Церковь нельзя отделить от общества. В православных школах, гимназиях и лицеях отделения от Церкви нет и быть не может. В них допускается и даже обязательны по самому их замыслу религиозные образование и воспитание. Учебный день должен начинаться с молитвы, все знаменательные события, такие, как начало и конец учебного года, отмечаются молебнами, учащиеся регулярно посещают храмовые богослужения. Обычно православные школы связаны с определенными храмами либо в школе имеется свой храм, как, например, в Кисловодске, где он расположен в помещении гимназии и одновременно является приходским храмом.

В жизни православных гимназий имеется много трудностей, как духовных, так и материальных. Первые проистекают от недостатка любви и избытка властолюбия и из-за сложных взаимоотношений между частью коллектива и директором. Педагогические коллективы нескольких гимназий раскололись, обвиняя друг друга в неправославии.

Каждая школа считает себя суверенным государством и почти каждый директор — сувереном. К Отделу религиозного образования и к епархиальным структурам они согласны прислушиваться только в том случае, когда это им нравится, но сплошь и рядом игнорируют замечания по программам и методике преподавания. Самое возмутительное, что если между ними возникают конфликты, то они идут жаловаться в государственные органы образования. Как-то в Департаменте образования сказали, что нигде нет столько дрязг и разбирательств, как в православных гимназиях. Такие гимназии представляют, к счастью, исключение, но они есть. Настоятели храмов чувствуют себя порою хозяевами в гимназии, пытаются даже в мелочах руководить педагогическим процессом, хотя у них для вдумчивой работы нет ни времени, ни педагогических знаний, ни опыта. Некоторые вообще относятся пренебрежительно к светским занятиям, признавая "только единое на потребу". Стоит напомнить слова глубочайшего молитвенника, аскета, исихаста святителя Григория Паламы: "Хорошо приобщаться в молодости к светской науке и словесности". Святитель Василий Великий писал: "славный Моисей, которого имя за мудрость у всех людей было весьма велико, сперва упражнял ум египетскими науками, а потом приступил к созерцанию Сущего". О самом Василии Великом святитель Амфилохий, епископ Иконийский, говорил: "Изучив вполне всю мудрость мирскую и все науки человеческие, он (Василий Великий. — Авт.) все сие поверг к ногам учеников Христовых"[7].

Некоторые руководители православных школ и курирующие эти школы священники не обеспечивают полноценного прохождения обязательных по госстандарту дисциплин и вводят новые, необязательные. Часто наблюдается пренебрежение к физическому воспитанию детей.

Когда на одном семинаре был поднят вопрос о необходимости утверждения директоров православных школ Отделом религиозного образования и катехизации Московского Патриархата, а духовников гимназии — в епархиях, то было брошено обвинение в попытках насадить в Церкви тоталитарный режим. Причем речь шла не о назначении, а только об утверждении. Один настоятель пытался стать руководителем гимназии только потому, что она расположена рядом с его храмом, хотя сам он развалил в нем работу воскресной школы.

Другой священник, он же директор православной гимназии, длительное время, несмотря на просьбы, не представлял своему правящему архиерею программу по Закону Божию. В конце концов он ее представил в совершенно недостойном виде как по содержанию, так и по оформлению. Оправдываясь, он говорил автору этих строк, что у него нехватило времени на оформление. Нехватило элементарной дисциплины, послушания и уважения к своему Владыке, что проявлялось и во многом другом. Такого себе никогда бы не позволил ни один директор государственной школы в отношении начальника департамента или мэра города, или министра. Пришлось посоветовать Владыке освободить этого священника-директора от занимаемой должности. Это, конечно, случай, единственный во всей Русской Православной Церкви, но очень показательный как результат последовательного стремления к полному суверенитету.

Не упорядочен и внутренний режим гимназий. В одной, ныне распавшейся, каждый шаг ученика был расписан: как он должен приветствовать учителей, старшеклассников, одноклассников; рекомендована определенная длина юбки и так далее.

В одном летнем православном лагере отдыхающие школьники шутят: существуют концлагеря, а у нас концмонастырь со строгим режимом… Есть ли в этом лагере радостная полнота жизни во Христе в меру возраста детей и духовного возраста их душ?.. В некоей же школе — полная вольница: отдельные девочки и девушки щеголяют в дорогих платьях, появляются в классах в коротких юбках и слишком открытых кофточках, шокирующих родителей других детей. Это все — редчайшие и горькие отклонения от общего стиля православных гимназий и школ.

В некоторых гимназиях жесткие требования, чтобы все учащиеся исповедовались у духовника гимназии, так же как их родители. Вероятно, это требование чрезмерно; нельзя из-за поступления ребенка в гимназию разрывать устоявшиеся духовные связи семьи. Иногда школы создаются только для своих прихожан, если и принимаются "чужие", то отношение к ним остается как "не к своим". В некоторых приходах проявляются черты нездоровой сектантской ограниченности.

Основные повсеместные трудности в создании православных гимназий, школ и лицеев — это проблема помещений и финансирования учебного процесса. В разных случаях вопрос о помещениях решается очень по-разному. Городские власти сплошь и рядом предлагают выкупать помещения для православных школ или снимать их на жестких, финансово непосильных арендных условиях. Но существует закон, что все специально построенные для учебных заведений здания могут быть использованы только по своему прямому назначению и сторонние организации должны их освободить. Однако этот закон не исполняется; он перечеркнут указом Президента, который разрешил предприятиям или возникшим на их базе коммерческим структурам быть полными хозяевами построенных ими помещений с правом использования их по своему усмотрению.

На основании Распоряжения Президента Российской Федерации от 23.04.1993 года "О передаче религиозным организациям культовых зданий и иного имущества", в состав которого включаются строения, ранее им принадлежавшие, и прилегающие территории, следует добиваться возвращения Русской Православной Церкви домов причта, зданий приходских школ и зданий иного назначения, ранее ей принадлежавших. Проявляя инициативу и настойчивость в реализации этого распоряжения, можно обеспечить помещениями небольшие школы, гимназии и лицеи.

Православные школы не могут брать с родителей высокую плату за обучение ребенка, как это делают школы, созданные для своих детей банкирами, — основная масса православных живет в стесненных материальных условиях, многодетных семей среди них гораздо больше, чем в целом по стране. Поэтому надо устанавливать дифференцированную оплату, учитывая семейные доходы, как это делается во многих — не только православных — учебных заведениях. Следует искать спонсоров и проводить отчисления приходов в пользу подопечных православных гимназий, школ и лицеев, как и в пользу воскресных школ.

Нехватка средств обусловливает низкую зарплату педагогов, что заставляет их искать приработки на стороне. Большинство этих заведений слабо обеспечено наглядными пособиями и лабораторным оборудованием, но пособия и оборудование во всех учебных заведениях накапливаются годами.

В приходах тратят огромные средства на создание мозаик, позолот и так далее, и даже на приемы, но экономят, как и во всем государстве, на образовании, на проповеди Слова Божия. Мы рискуем восстановить прекрасные храмы, но не иметь в них прихожан, так как не заботимся об апостолате Православия во всех его формах. Представляется, что, не считая целевых поступлений, 10 % всех сборов и доходов храмов должны идти на дело православного образования и просвещения. В отличие от нас протестанты и всякие новые секты основные свои средства тратят главным образом на пропаганду своего учения.

Учитывая финансовые трудности, трудности с комплектованием педагогического состава, полезно рекомендовать создание одной школы, гимназии или лицея совместными усилиями нескольких приходов, общин и братств.

Вопрос о государственных дотациях в разных районах решается по-разному. По Закону об образовании государственный стандарт должно оплачивать государство по существующим нормам, все остальные дополнительные предметы — учредители. Однако государство начинает дотировать школы только после аккредитации, то есть проверки качества работы школы, знаний ее учеников через три года после начала работы учебного заведения. Свое решение законодатели мотивируют тем, что государство не может расходовать свои средства на непроверенные структуры, на поддержку школ, не подтвердивших свою жизнеспособность и качество преподавания. В пользу этого говорят случаи закрытия ряда негосударственных школ в течение первых двух лет их существования.

Завершается первый этап развития православных общеобразовательных школ, гимназий и лицеев. Появился первый опыт, нуждающийся в серьезном обобщении. Пора переходить ко второму этапу систематической и четкой работы и организации новых школ и центров православного образования и воспитания подрастающего поколения.

Имея этот опыт, необходимо срочно завершить составление типового Устава школ, гимназий и лицеев, который желательно утвердить либо решением Синода, либо Архиерейским Собором, и решить вопросы руководства ими, предоставляя им широкую автономию.

Мы по многим причинам опаздываем с созданием и, главное, с изданием учебников и учебных пособий для православных школ разного типа. Хотя в этом направлении уже кое-что сделано: изданы и подготавливаются новые пособия, но в ограниченном количестве. Основная проблема — авторская. Видимо, настала необходимость подготовить и опубликовать аннотации изданных православными школами и другими учебными заведениями учебников и учебных пособий по отдельным предметам.

  1. Слово митрополита Смоленского и Калининградского Кирилла к участникам семинара учителей Закона Божия // ЖМП. 1992. № 10. С. 17–20; . Семинар преподавателей Закона Божия в Смоленске // ЖМП. 1992. № 10. С. 16–17; . Научение вере. Беседа о церковноприходском образовании // ЖМП. 1992. № 1; Конференция по православному образованию // ЖМП. 1992. № 10. С 34–39; Размышления о воскресной школе // ЖМП. 1993. № 4. С. 34–39. ^
  2. Первая попытка типизации воскресных школ была предпринята протоиереем Михаилом Дроновым на Московском семинаре катехизаторов в 1991 году. Несколько изменив, автор взял ее за основу. См. также Церковная школа для народа в конце XIX века // ЖМП. 1993. № 6. С. 34–39. ^
  3. Закон и заповеди Божии: Сборник учебных программ для воскресных школ. М., 1992. ^
  4. . Заметки о воскресной школе // Путь Православия. М., 1993. № 2. С. 45–51. ^
  5. Закон и заповеди Божии: Сборник учебных программ для воскресных школ. ^
  6. Написано в 1994 году. — . ^
  7. О необходимости православным владеть современными культурой и основами научных научных знаний см. . Введение в православную апологетику // Путь Православия. М., 1993. № 2. С. 5–21. ^

Часть 4

Преподавание религиеведческих дисциплин в государственных школах является болезненным и по существу не решенным удовлетворительно вопросом. Многие считают (точка зрения рядя руководящих сотрудников Министерства образования), что, поскольку Церковь отделена от государства и в школах учатся дети родителей разных мировоззрений и религиозной ориентации, религиозные дисциплины должны преподаваться чисто информативно — в государственных школах недопустимо ни религиозное, ни атеистическое воспитание. Это в теории. Реально во многих случаях предметы "религиозные", "история религий" — утонченный способ проповеди атеизма и в лучшем случае религиозной индифферентности. В большинстве случаев историю религий и религиеведение ведут бывшие преподаватели атеизма. Не случайно многие старшеклассники и родители жаловались на кощунственные и противоцерковные выпады, которые изобилуют на занятиях по указанным предметам. Между прочим, некоторые из бывших преподавателей основ атеизма рвутся читать лекции в православных лекториях[1].

Самое правильное решение рассматриваемого вопроса — исключить из обязательных школьных программ религиеведение, историю религий и так далее и ввести в школах факультативы, связанные с определенными вероисповеданиями: Православием, католицизмом, исламом, — а также с атеизмом. Эти факультативы должны вести представители соответствующих конфессий, имеющие для этого рекомендации своих религиозных центров не ниже областного уровня (для Православной Церкви — епархий). Проведение таких занятий требует большой богословской подготовки и владения современной культурой и наукой хотя бы в пределах школьных программ, а также педагогического такта. Лучше совсем не проводить факультатив, чем проводить его плохо и скучно.

Поскольку наша страна подписала Декларацию ООН о правах человека, которая предусматривает права родителей давать своим детям религиозное воспитание по своему усмотрению, родители вправе требовать проведения полноценных религиозно-конфессиональных факультативов и в государственных школах. Подобная практика была в дореволюционной России. В западных ее районах, где совместно проживало католическое, протестантское, православное население, существовали раздельные уроки Закона Божия. Одни дети шли на занятия к ксендзу, другие — к пастору, а третьи — к православному священнику. Никто не обязывал мусульманских детей ходить с детьми из христианских семей на Закон Божий. Эту практику надо восстановить во всех школах (за исключением конфессиональных), в том числе и в государственных. Разговоры о том, что преподавание Закона Божия может ущемлять конфессиональные интересы какой-то части населения — несостоятельный довод атеистов, которые продолжают пытаться вести антирелигиозную пропаганду с помощью религиеведения, истории религий и других подобных дисциплин. Такую же обструкцию православному Закону Божию в школах (и с теми же самыми доводами) атеисты устроили и в Сербии[2], однако поскольку там преобладают православные, в Сербии можно требовать обязательного преподавания Закона Божия в школах, как это имеет место в Греции и некоторых других странах.

Особенно боятся атеисты православного влияния в школах. В одном из провинциальных городов автора не пустили в школу, несмотря на предусмотренный программой визит, согласованный с вице-мэром и подтвержденный при приезде. Вечером накануне запланированной встречи автора с учителями и учениками одной из школ эта встреча была в категорической форме запрещена директором местного департамента образования. На замечание, что баптисты же ходили в школу, был ответ: "У нас школа отделена от Церкви, а баптисты — не Церковь". Во всех отношениях интересная реакция.

Очень многие протестантские и нехристианские организации рвутся в школы. Некоторые из них называют себе внеконфесснональными, например "Новая жизнь", а сами представляют по существу крайний протестантизм, неприемлемый не только для православных и католиков, но даже для лютеран. Самое страшное, что вся их программа направлена на то, чтобы, дав информационные, часто ошибочные знания, убить чувство благоговения.

Конечно, в школы нельзя допускать сатанистов, которые в ряде мест пытаются сейчас зарегистрироваться как официальная религиозная организация, и представителей различных тоталитарных сект, таких, как муниты, сайентологи и другие, против которых в ряде стран возбуждены уголовные дела, а также типа нашего "Богородичного центра", "Белого братства" и различных оккультистов, которые разрушают психику и по существу сближаются с сатанистами. Национальную и государственную опасность их очень наглядно показал проходивший в Москве с 16 по 20 мая международный семинар "Тоталитарные секты в России", организованный Отделом религиозного образования и катехизации, в котором приняли участие приехавшие из разных стран православные, католики, лютеране, англикане и представители иных конфессий[3].

Не школы должны приглашать представителей разных конфессий для проведения занятий, а родители через школу, то есть должен соблюдаться принцип конфессионального религиозного образования по желанию родителей и старшеклассников.

  1. Кстати, в Новосибирске организовалась гимназия, в основе мировоззрения которой лежит агностицизм — детей учат думать и ни во что не верить. Когда я услышал на одном совещании выступление руководителя этой школы, мне стало страшно. ^
  2. . Вероучение в школе // ЖМП. 1993. С. 39–40. ^
  3. См. хронику: Международный христианский семинар "Тоталитарные секты в России" // "Альфа и Омега" 1994, № 2. С. 138–160. Там же опубликовано Итоговое заявление семинара (С. 161–166). ^

Часть 5

Мы живем и призваны проповедовать слово Божие в трудное и сложное время. Жатвы много, а делателей мало (Мф 9:37).

Надо идти по пути объединения усилий всех православных в деле апостолата, миссионерства и катехизации. Необходимо сознание единства с Церковью и друг с другом, единства в молитве и делании. В Православной Церкви не может быть духа суверенизации и сектантской групповщины, разлагающей иногда наши школы и даже приходы. Нужно молиться об умножении любви к Богу, к братьям по вере и к тем, кто еще не уверовал во Христа, и воспитывать ее в себе и в чувствах, и в делании.

Для развития православного образования народа, его катехизации и воцерковления нужны развернутые и четкие решения Священного Синода или Архиерейского Собора, основанные на соборном разуме всей Полноты Русской Православной Церкви.

<2-я половина 1994 г.>

Православное воспитание и современный мир. Священник Алексий Уминский

Современная эпоха, которую все чаще и чаще называют постхристианской, совершила еще не осознаваемый многими переворот. Слова, — да уже не слова, а термины — новая эра, новое поколение — не просто слова, а констатация "нового", перевернутого осмысления основных фундаментальных понятий веры, нравственности, законности, любви, свободы; тех понятий, которыми держался 2000-летний мир, называвший себя христианским. Таким образом вся "новизна" здесь заключается в ошеломительно бесстыдной перверсии, которая, к примеру, уже давно была увидена и описана в антиутопии Дж. Оруэллом (война — это мир). Мы вступили в эпоху, в которой мир в своем апостасийном стремлении не решается прямо отречься от Христа, но подменяет все идеалы христианства, наполняя их своим ложным содержанием. Но сам факт подмены, переворота, "перемены знака" неотвратимо влечет за собой то, что мир, желающий стать не-христианским, становится антихристианским (ср. Мф 12:30).

Такие понятия как любовь, свобода, терпимость, благотворительность и др. всегда были наполнены христианским содержанием, а сейчас они наполнены содержанием совершенно либеральным[1]. Достаточно соединить два слова — Свобода и Любовь, чтобы получилось сочетание, которое христиане понимают как блуд, а современный мир — как одно из достижений демократии. Между тем любовь, завещанная нам Богом, может осуществляться только в свободе: Бог сотворил человека свободным (и тем самым не закрыл для него возможность склоняться ко злу) только для того, чтобы тот мог любить — Бога и ближнего. Здесь налицо переворот понятий; состоит он в том, что любовью называется только физическое влечение; при этом исключаются душевная склонность, поиск духовной общности, уважение к человеку как к образу Божию, верность и благодарность. Наша свобода выкуплена ценой крестной смерти Спасителя, и называть этим словом сатанинскую (в самом прямом и точном смысле) вседозволенность, ничего общего не имеющую с реальными потребностями человека, — с христианской точки зрения — кощунство, с точки зрения простого здравого смысла — нелепость.

Перевернутые понятия стали идеологией этого "бравого нового мира", как назвал свою антиутопию О. Хаксли[2]. Тот, кто не согласен с этим новым пониманием, становится отщепенцем, врагом свободы и демократии, фундаменталистом и чем далее, тем ужаснее. В этот мир входят наши дети, — в мир, который очень хочет, оставаясь привлекательным, перекроить человека под себя. И есть очень большая опасность, что входя в этот мир, который навешивает на себя рекламные щиты со словами "мир и безопасность" (ср. 1 Фес 5:3), наши дети могут пойти по одному из неправильных путей: или не смогут устоять и примут подменные ценности этого мира, внешне оставаясь христианами, имеющими вид благочестия, или, наоборот, отгородят себя от мира и уйдут в подполье, некое "православное гетто", и займут абсолютно враждебную позицию ко всему окружающему миру. И тот и другой пути проигрышны для нашего православного воспитания. Вообще-то мы и сами часто ставим перед собой подобные цели: мы или пытаемся адаптировать детей к этому миру или, наоборот, дезадаптировать их, то есть законсервировать, напугать миром или научить их презрению или чувству превосходства над теми, кто не входит в круг твоей общины. Эти позиции проигрышные. Мы должны осознавать, что цель нашего православного образования и воспитания может быть только одна — готовить для Христа живых членов Церкви. Мы готовим те самые живые камни, из которых строится дом духовный, наша Церковь. Ну а наша Церковь и каждый человек в ней — это свет миру, это соль земли. Так вот и в воспитании: нельзя допустить, чтобы наши дети были солью только по виду — без вкуса и запаха, солью, потерявшей силу, или были бы светильником, светящим под спудом — только для себя и для своих. К сожалению именно это и может с нами произойти.

Христос говорит, что соль должна оставаться солью, а свет должен светить всем. Здесь возникает наша основная болезненная проблема — как сделать так, чтобы наши дети, выходя в этот мир, оставались настоящими христианами.

Мы часто недоумеваем, почему дети-подростки из христианских семей, с детства наученные молитвам, посещающие воскресную школу или православную гимназию, часто причащающиеся, почти начисто лишены "духовного иммунитета", падки на греховные приманки, податливы дурным влиянием. Мы пытаемся ограждать их от дурных компаний, от телевизора, от скверных разговоров и картин, от пошлой музыки и псевдокультуры, но именно это — неожиданно — их притягивает и с особенной убийственной силой влияет на них; они создают впечатление оранжерейных растений, которые гибнут от легчайшего мороза, и в какой-то мере это так. Но в чем прививка, где искать иммунитет? Прежде всего мы должны понять одну горькую вещь: наши дети уже говорят на другом языке, они уже восприняли идеологию новой эры подсознательно, но часто очень глубоко. Как это получилось? Очень просто — из воздуха, да-да, из воздуха, из окружающей среды, из постоянной навязчивой, построенной по принципу внушения независимо от воли человека рекламы на улице, по телевизору, в метро — везде; из постоянно орущей пошлятины в подземных переходах или из соседней квартиры, из порножурналов, выставленных на развалах — из воздуха, которым мы дышим. Да, но мы учим их молитвам, мы водим их в церковь, мы воспитываем их в Законе Божием. Все правильно, но… Но мир Закона Божиего — это мир подвига, мир труда духовного, мир сораспятия Христу. Он не просто дается, его нельзя просто принять наравне с другими ценностями или интересами души. Он — сокровище, ради которого необходимо продать то, что имеешь.

Когда-то так и было с теми, кто обратился ко Христу в советский период. Люди, жаждущие Правды, отрекались от неправды; ищущие Любовь — отсекали блуд и похоть; люди, возжелавшие настоящей Свободы — свободы во Христе, могли мужественно идти на подвиг и претерпевать гонения. Но мир тогда был еще другим. Уже были такие понятия, как "свободная любовь" — но это был вызов общественной нравственности[3], содомия вызывала всеобщее омерзение. Права и свободы в СССР попирались, но за них боролись мужественно и бескорыстно, часто рискуя личной свободой и жизнью, а не получая за это гонорары. Удивительно, но за многие десятилетия советской власти безбожное общество сумело сохранить основные критерии христианской нравственности, и даже некий нравственный иммунитет, который был накоплен тысячелетием христианских поколений в России. Тогда мы не могли учить детей закону Божиему, но слово, сказанное шепотом, "возвещалось на кровлях"; мы не могли водить детей в храм регулярно, но каждое посещение храма меняло душу ребенка, так как было подвигом и духовным трудом. Нынешние дети родились уже в другом мире; в семьях христианских, но лишенных всяких корней и традиций, порвавших с обществом, в котором они выросли, и отгородившихся от общества, в которое готовы вступить дети. Может быть, дети и видят в семье опыт обращения, но понять его они не могут. Им дают христианское образование люди, которые не получали христианского образования, их пытаются воспитывать по-христиански родители, которые не были воспитаны по-христиански. И совершенно пагубным предстает в этом случае обычное родительское тщеславие: люди часто забывают, какими они были в детстве, и требуют от детей того, на что сами неспособны. Нововоцерковленные (и если бы воцерковленные!) еще только с переменным успехом начинают учиться жить по заповедям, а от детей требуют только праведности, причем в своем понимании, не всегда выверенном по учению Церкви. Очень часто, гораздо чаще, чем можно подумать, в результате дети не только отходят от Церкви, но и теряют связь с родителями; лишенные дома понимания, любви и тепла, они становятся легкой добычей любого сомнительного учения, поддаются пропаганде любых пороков…

И при этом и мы, христиане — родители и педагоги, и мир, который нас окружает, говорим одни и те же слова: мир, свобода, любовь, добро, правда… Но христианские понятия прививаются с трудом, а понятия "новой эры" сами прорастают. Как в притче: сеял человек доброе семя на поле своем, а проросли вместе с добрым семенем плевелы, которые посеял враг человек. И какое острое желание вырвать эти плевелы возникает, когда видишь их пышное цветение в душах наших православных подростков. Но Евангелие говорит нам: "Нет, — чтобы, выбирая плевелы, вы не выдергали вместе с ними пшеницы…" (Мф 13:29). Что же делать? Можно попробовать пойти вот таким путем: научить детей отличать плевелы от пшеницы и пропалывать себя. Путь очень сложный, и путь этот лежит через православную аскетику. Именно аскетика как наука о человеке и о способах борьбы с грехом дает самое точное определение фундаментальных понятий, о которых сказано выше. Вот, например: "Страх Божий рождает плач, а плач рождает мужество" (преподобный Антоний Великий). Совершенный абсурд для мира сего. Как это — страх рождает мужество? И вообще понятие страха для современного человека унизительно. Бесстрашие — вот главное качество героя нашего времени. Имеет смысл поговорить с детьми о страхе: чего мы боимся, что вызывает страх? И оказывается, что кроме биологических переживаний страха (смерти, боли, темноты и т. д.) человек боится не так уж и многого — он боится за своих близких, боится Бога (греха) и боится выглядеть смешным, то есть чужого мнения. Итак, страх бывает разным, его можно поделить на три вида: естественный (все боятся зубного врача, но если надо, приходится преодолевать страх и садиться в кресло), "хороший" страх и "плохой" страх.

О "хорошем" страхе пишут Святые Отцы-аскеты. Особенно доступно пишет о нем авва Дорофей в своем поучении "О страхе Божием" — о том страхе, которого этот мир совсем не ведает. Мы не будем сейчас пересказывать это поучение, в котором страх Божий раскрывается как понятие любви, как основная составляющая мужества, так как мужество полно страха Божия, но совершенно лишено страха мира сего, то есть "плохого" страха. Мир приучает детей к новым героям, бесстрашным кумирам, которые ничего не боятся — ни боли, ни Бога, — но одновременно с этим они не боятся причинять боль другим, убивать и уничтожать вокруг себя толпы людей во имя собственной "справедливости". Герой не прощает обид, он всегда мстит — в этом его правда[4]. Он действительно бесстрашен — он лишен прекрасного страха Божия, но вместе с ним он лишен и мужества. Бесстрашный не способен подставить под удар другую щеку — подумают, что он слабый, он не может простить — подумают, что струсил. Это может сделать только мужественный человек. Тем самым бесстрашие оборачивается трусостью, рабством миру. И, конечно, бесстрашие легче всего показать на слабых и беззащитных, а мужество достается духовным трудом и, собственно, является тем, что мы называем человеческим достоинством. Совсем немало мужества нужно для того, чтобы во всех обстоятельствах жизни быть самим собой. Мужество составляет фундамент для всякой добродетели — представьте себе целомудрие, лишенное мужества, или любовь без мужества, или милосердие без мужества, — а это то, чем обладают наши дети. Они имеют многие вложенные в них добродетели (которых часто лишены дети из неверующих семей), но не имеют мужества и поэтому очень быстро эти добродетели теряют. Зато бесстрашие в них уже присутствует — они не боятся греха.

Итак, первое: объяснить детям духовную разницу между похожими словами, раскрыть перед ними смысл этих слов. В каком-то смысле их заново надо учить родному христианскому русскому языку. А второе: при помощи аввы Дорофея и своего собственного духовного опыта и примера учить их мужеству и страху Божиему, который в сущности своей есть любовь, а она, как известно, "изгоняет всякий страх".

Следующее понятие, которое необходимо раскрыть перед детьми — свобода. "Свободными почитай не тех, кои свободны по состоянию, но тех, кои свободны по жизни и нравам. Не должно, например, называть истинно свободными знатных и богатых, когда они злы и невоздержанны, потому что они — рабы чувственных страстей. Свободу и блаженство души составляют настоящая чистота и презрение привременного" (преподобный Антоний Великий). Свобода — это то, что в большой степени волнует душу подростка. Подросток ищет выражения собственной свободы, и формой ее выражения могут быть молодежная компания, "тусовка", современная музыка, эпатирующий внешний вид. К "свободе" призывают гадостные подростковые журналы, где подросткам внушается свобода от родителей, свобода от запретов (ты еще не пробовал ЭТОГО — ты еще сопляк, ты еще не переспала с твоим старшим другом — малолетка!). Но тусовка не реализует свободу подростка. Она, наоборот, является тем местом, где человек прячется от мира, которого он не хочет принять. Сердце подростка чувствует ложь этого мира, и поэтому молодежь создает свои сообщества, которые этому миру противостоят. Не свобода, а страх перед этим миром заставляет подростка искать тусовку.

И наши православные дети стремятся к выражению личной свободы. Что же ограничивает их свободу? Ну, конечно, родители, обязанности по дому, распорядок. Что еще? Они называют: школа, церковь, совесть, Бог. Очень хорошо! Начинаем разговор о свободном человеке, кто это такой? — Тот, кто делает, что хочет, ест, что хочет, пьет, что хочет, идет, куда хочет и т. д. Весь мир желал бы быть таким. — Что же мешает? — Совесть… Именно совесть, о которой авва Дорофей говорит в своем поучении: "Когда Бог сотворил человека, то Он всеял в него нечто Божественное, как бы некоторый помысл, имеющий в себе, подобно искре, и свет, и теплоту, помысл, который просвещает ум и показывает ему, что доброе и что злое: сие называется совестью, а она есть естественный закон". Да, именно совесть мешает людям быть свободными в этом смысле. Почему? Да потому, что если кто-то хочет жить как ему хочется, он это делает за счет другого. Свободный человек без совести — это тоже герой нашего времени. От чего же свободен такой человек? Он свободен от обязанностей, от ответственности, от дружбы, от любви, от совести, от Бога. Но Бог — источник свободы; именно от Него человек и получил возможность быть свободным. Значит, совесть, этот голос Божий в человеке, по известному определению, — одновременно и голос свободы в человеке. Итак, свобода тоже бывает разная и ее тоже можно разделить на три вида: свобода естественная выражается словом хотеть, но хотеть можно "хорошей" свободы и свободы "плохой". Святые Отцы учат, что в мире действуют три воли: воля Божия, благая и совершенная, хотящая всем спастись, воля бесовская, ложная, хотящая все уничтожить и погубить, и наша немощная человеческая воля, определенная свободой выбора между волей Божией и волей бесовской.

Тяжелая, мучительная свобода досталась человеку — все время подавлять в себе то, что все вокруг называют настоящей свободой, все время понуждать себя на то, что так не похоже на вольную волю. И следует прямо признать, что человек не свободен. Вернемся к началу истории. Что сделало человека несвободным — заповедь или грех? Мир говорит — заповедь, Христос говорит — грех. Христиане понимают свободу как свободу от греха, и именно об этом пишет апостол Павел в 6-й главе Послания к Римлянам. Только Бог абсолютно свободен, Его свобода — это совершенная свобода в благе и любви. Бог не выбирает. И вот оказывается, что свободен тот, кто всегда поступает по совести, тот, кто свободен принести себя в жертву, тот, кто мужественен, кто исполняет волю Божию. А как такой свободы достигнуть? Свободу можно воспитать так, как воспитывают в себе силу воли, воли — то есть свободы. Сила воли — понятие, знакомое подросткам. Сила воли, стремление к победе, к достижению своей цели в учебе, в спорте, в музыке и других обычных наших делах не дается без труда. Это всем понятно. И на вопрос: кто свободнее — человек сильной воли или безвольный? — все подростки отвечают однозначно. Так вот, цель воспитания наших подростков — воспитание силы христианской воли, то есть свободы. Сохранить веру в современном мире может только свободный человек, человек, который входит в этот мир с целостным его восприятием, осознающий себя свободной личностью во Христе. Об этой свободе говорит апостол Павел, эту свободу мы призваны воспитывать в наших детях. И если нам удастся воспитать наших детей свободными, то они, придя в мир, не будут сломаны миром, а мир будет ими преображаться.

Нам необходимо выработать духовный иммунитет у наших детей через введение в православное воспитание основ аскетики, борьбы с грехом, выявления и уничтожения всяких извращенных идеологем современного мира. Мы обязаны научить детей пропалывать поле своей души через исповедь и внимание к движениям своих чувств. Этому и учат нас наша Церковь и наши святые. Но дается это настоящим духовным трудом всех: родителей, педагогов, детей.

  1. Слово , в свою очередь, тоже претерпело метаморфозу, и сейчас этим почтенным термином, означающим неприятие произвола, вчиняемого насилием, все чаще называют безграничное стремление к удовлетворению любых желаний (зачастую искусственно разжигаемых), — то, что прежде называлось . Слово , употреблявшееся в русском обществе конца XVIII — начала XIX веков, обозначало не либерала, а развратника. — ^
  2. Самая "сбывшаяся" деталь этой утопии — половое воспитание в школе. — ^
  3. Оговоримся: поскольку советский период был временем двоемыслия, в общественной нравственности того времени следует различать христианские представления, активно осознаваемые верующими, а другими воспринимаемые как некое культурное наследие, которого следует придерживаться, и разработки "новой морали" 20-х годов, которые позже скорее скрывались, нежели отменялись, так что высокий уровень "социалистической" нравственности — не более чем пропагандистский миф; см. . Домашняя церковь. М., 1997 (2-е изд. — 1999), гл. "Брак и современное общество". ^
  4. В записках одного русского писателя приводится эпизод из его детства: он прочел "Графа Монте-Кристо" и, придя в восторг, побежал к отцу рассказать, какой граф замечательный и как он великолепно отомстил. Отец, старый провинциальный врач, грустно сказал: "Мой мальчик, мстят лакеи". Это подействовало на всю жизнь. — ^

Воспитание любви и милосердия (из книги "Домашняя церковь"). Протоиерей Глеб Каледа

Дивный гимн любви воспел апостол Павел:

"Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я — медь звенящая или кимвал звучащий.

Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, — то я ничто.

И если я раздам все имение мое и отдам тело мое на сожжение, а любви не имею, нет мне в том никакой пользы.

Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится,

не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла,

не радуется неправде, а сорадуется истине;

все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит.

Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится.

Ибо мы отчасти знаем, и отчасти пророчествуем;

когда же настанет совершенное, тогда то, что отчасти, прекратится.

Когда я был младенцем, то по-младенчески говорил, по-младенчески мыслил, по-младенчески рассуждал; а как стал мужем, то оставил младенческое.

Теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло, гадательно, тогда же лицем к лицу; теперь знаю я отчасти, а тогда познаю, подобно как я познан.

А теперь пребывают сии три: вера, надежда, любовь; но любовь из них больше". (1 Кор 13)

Когда некий законник спросил: "Учитель! какая наибольшая заповедь в законе? Иисус сказал ему: возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим и всею душею твоею и всем разумением твоим: сия есть первая и наибольшая заповедь; вторая же подобная ей: возлюби ближнего твоего, как самого себя; на сих двух заповедях утверждается весь закон и пророки" (Мф 22:36–40).

На Тайной вечери Христос говорил: "По тому узнают все, что вы Мои ученики, если будете иметь любовь между собою" (Ин 13:35).

Апостол любви Иоанн Богослов писал: "Кто говорит: "я люблю Бога", а брата своего ненавидит, тот лжец: ибо не любящий брата своего, которого видит, как может любить Бога, Которого не видит? И мы имеем от Него такую заповедь, чтобы любящий Бога любил и брата своего" (1 Ин 4:20–21).

Любовь не раздражается, поэтому очень важно следить за тональностью разговоров в семье, и прежде всего — между супругами.

Грудной младенец много плакал. Однажды раздраженная мать воскликнула: "Как ты мне надоел, все орешь. Замолчи! Из окна тебя выброшу, негодника".

Когда она после этого пришла в комнату, младенца не было. "Где…?" А его маленький брат (трех-четырех лет) сказал: "Мама, он все плакал, а ты сказала: если он будет плакать, его надо выбросить из окна. Я его выбросил". Вот результат сложения раздраженности матери и любви к ней трех-четырехлетнего младенца.

Только научившись любить ближних своих, можно исполнять и большую заповедь Христову: "Любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас" (Мф 5:44). Не говорите, что это противоестественно, — христианство не естественно и не противоестественно; оно — сверхъестественно поднимает человека до Царствия Небесного.

Любовь, как и вера, "без дел мертва" (Иак 2:20). Мы любим не столько тех, которые о нас заботятся, сколько тех, о ком заботимся сами. Детей надо приучать любить родителей и заботиться о них с самого раннего возраста. "Почитай отца твоего и мать, это первая заповедь с обетованием: да будет тебе благо, и будешь долголетен на земле" (Еф 6:2–3).

Когда родители все дают ребенку, своему кумиру, не научая его отдавать, и не заботятся хотя бы друг о друге (отец о матери, мать — об отце), они растят эгоиста с потребительской психологией. Сколько писем в газеты писали о матерях, "все отдавших" своим детям и брошенных на старости лет. С молодых лет следует воспитывать в человеке ответную любовь к людям, давшим ему жизнь. Чтобы дети любили родителей, необходимо, чтобы они от отца и матери получали не только игрушки, джинсы, деньги на кино и т. д., но входили бы в духовный мир отца и матери, в мир жертвенности, веры и действующей любви. Воспитание требует не открытого кошелька; главное — открытость сердца; тогда наступит время, когда дети из воспитуемых превратятся в друзей родителей, в семье произойдет взаимообогащение богатствами внутреннего мира.

Любовь, как и вера, достигает совершенства делами (см. Иак 2:22). Надо устанавливать для детей сначала крохотные, потом маленькие, а затем все возрастающие обязанности по отношению к родителям, друг ко другу и к семье в целом. И придет время, когда дети с любовью возьмут на себя значительный объем наиболее трудных домашних дел, когда на их окрепшие плечи смогут опираться слабеющие родители, и дети многое будут делать лучше и умнее своих постаревших отцов и матерей. За родителями останется общий совет, молитва и любовь. К этому естественному ходу развития семьи родителям надо готовиться, и исподволь готовить к этому детей, принимающих эстафету жизни и деятельности, но не вырывающих ее из отчих и материнских рук. К старости надо готовиться.

Любящий человек способен отдать свое другому, делиться со своими ближними и с встречающимися людьми. К этому нужен навык. Вкусное и хорошее должно предназначаться не только для младенцев и школьников, но и для родителей — во всяком случае, в сознании детей. При недостатке, допустим, фруктов и т. п. можно, оставив их открыто для родителей, потом незаметно отдать детям.

Одна семья жила в стесненных материальных обстоятельствах. После чая конфету оставили на столе отцу, находящемуся на работе. Ребенок, бегая по комнате, потянулся к конфете. "Надо оставить папе, — сказала мать, — с чем папа будет пить чай, когда придет с работы?"

Эта сцена в течение дня повторялась несколько раз, все чаще и чаще. Наконец мать сказала: "Ладно, бери папину конфету". Младенец зажал конфету в ручонке, а потом забросил ее в дальний угол стола, к стене, откуда сам он не мог ее достать. Остаток дня он не подходил к столу. Произошел маленький шаг в нравственном развитии человека.

Более взрослых детей следует посылать делать покупки в магазине. Это не только физическая нагрузка, но и приучение детей думать о нуждах семьи в целом. Конечно, здесь нужно родительское руководство, обеспечивающее "единство экономической политики" семьи.

В детях должна воспитываться братская любовь друг ко другу, между ними следует создавать душевно-духовную близость. Это нетрудно, ибо дети тянутся к себе подобным. Конечно, отношения между детьми, как и вообще между людьми, во многом определяются их психологическим складом. Но общность рождения, воспитания и воспоминаний отчего дома имеет огромное значение для дружбы и любви на всю жизнь. Детские ясли и сады подрывают семейные устои и семейную близость между братьями и сестрами.

Детей с раннего младенчества надо приучать делиться друг с другом, помогать друг другу, старших — привлекать к воспитанию младших. С какой любовью и уважением вспоминает святитель Василий Великий о своей старшей сестре — Макрине! В узбекском языке есть уважительное слово апа — "старшая сестра", с которым иногда обращаются вообще к почтенной и старшей женщине. Нянями в русских диалектах иногда называются старшие сестры. В старших братьях должна быть какая-то доля отцовского чувства по отношению к младшим.

Для нравственного климата семьи полезны совместные бытовые и хозяйственные дела, в которых участвуют все или почти все ее члены, и семейные походы, поездки за город, посещение святынь, музеев, исторических мест и т. д., совместные разговоры на религиозные и другие темы. Некогда в русских интеллигентных семьях были в моде совместные чтения классиков по ролям, в которых принимали участие и друзья из "близких" домов, детские игры, спектакли, шарады и т. д. Все это не должно проводиться как некие семейные "мероприятия": это — проявление любви (в ее христианском восприятии и понимании) в жизни семьи.

Любовь между детьми созидается любовью родителей между собой. Эту супружескую любовь необходимо и в деле, и в молитве беречь как драгоценный дар не только двоих, но и семьи в целом. Она воспитывается в супругах и их совместным трудом у детской кроватки, и всем стилем семейной жизни.

Конечно, основные ночные хлопоты с младенцем несет мать, а не работающий отец, но ведь она, замученная бессонными ночами, и физически, и морально нуждается в любовной помощи.

Можно привести и примеры того, как жена, сидящая дома с одним ребенком, заставляет мужа стирать пеленки, а сама лишь играет со своим младенцем. Гораздо полезнее и для ребенка, и для отца было бы, чтобы тот, придя вечером домой, занялся бы малышом. В некоторых семейных и профессиональных ситуациях необходимо создать одному из супругов все условия для творческой работы.

Не будем приводить множества жизненных примеров; напомним лишь, что к супругам более, чем к кому-либо, относятся слова апостола Павла: "Носите бремена друг друга, и таким образом исполните закон Христов" (Гал 6:2).

Семья — общий организм; для нее естественно иметь общую кассу, куда вкладывается все: и заработки родителей, и стипендии и зарплата подросших детей. В семьях со стесненными материальными обстоятельствами это неизбежно, в состоятельных же иногда стипендию и заработок оставляют детям на "карманные расходы", продолжая их полностью обеспечивать всем необходимым из родительских доходов. Это неизбежно выделяет из семьи то одного, то другого повзрослевшего ребенка, способствует развитию потребительской психологии: "все мое — мое, а родители все равно обязаны меня и моих братьев и сестер содержать".

На свои нужды дети могут получать даже больше денег, чем их стипендии или зарплата, но — из общей семейной кассы. Изложенные соображения не относятся, разумеется, к тем детям, у которых собственные семьи.

Любовь, взращиваемая в семье, должна распространяться и за ее пределы; "будем делать добро всем, — пишет апостол Павел, — а наипаче своим по вере" (Гал 6:10). "…Не унывайте, делая добро" (2 Фес 3:13).

Эта любовь ко всем людям начинается с малого: уступить место пожилому человеку, помочь сделать что-либо одинокой старушке, позаботиться о подарке для кого-нибудь и т. д.

Проблема одиноких старушек в настоящее время стоит очень остро: их много, они беспомощны, одни из них благодарны и светятся радостью и верой, другие капризны и раздражительны: люди в старости более многообразны, чем в молодости. По очень многим причинам у значительной их части не устроилась личная жизнь: одни — они обычно благодарны — избрали служение Богу и людям, другие не смогли выйти замуж или потеряли своих женихов в лиховороте тридцатых годов и Отечественной войны. Переехать в дома престарелых и инвалидов — значит лишиться возможности посещения Церкви, а еще недавно это означало и запрет на чтение духовной литературы и т. д.

Добро, сочувствие и дружескую помощь надо оказывать близким семьям, и соответственно приучать детей разделять их радости и горе; необходимо воспитывать в детях навык делать добро всем нуждающимся в помощи и сочувствии, привычку "спешить делать добро"[1]. Следует рассказывать о героях добра и любви, от святых подвижников благочестия до д-ра Гааза и людей в ближайших к нам ушедших поколениях, до конкретных знакомых. Образы человеческие обладают удивительной учительной силою.

Воспитание любви и легко, — ибо душа человека, как отметил Тертуллиан, по природе своей христианка, — и трудно, ибо в мире "по причине умножения беззакония" во многих охладела любовь (см. Мф 24:12).

Очень полезно прикреплять подростков, юношей и девушек к одиноким престарелым людям для той или иной помощи. Это часто оказывается не только помощью тем, кто в ней нуждается, но и позволяет молодым знакомиться с интересными людьми, которым есть что рассказать о прошлом, которые могут поделиться своим духовным опытом. Иногда между молодежью и такими одинокими стариками возникают нежные, родственные отношения.

Церкви и монастыри всегда имели богадельни, странноприимные и сиротские дома.

Апостол Иаков в своем Соборном послании пишет: "Ты веруешь, что Бог един: хорошо делаешь; и бесы веруют, и трепещут. Но хочешь ли знать, неосновательный человек, что вера без дел мертва?" (Иак 2:19–20).

"Если брат или сестра наги и не имеют дневного пропитания, а кто-нибудь из вас скажет им: "идите с миром, грейтесь и питайтесь", но не даст им потребного для тела: что пользы? Так и вера, если не имеет дел, мертва сама по себе" (Иак 2:15–17).

В 1917 г. в связи с гонениями на христианскую веру и в первую очередь на православие всякая церковная благотворительность была запрещена, соответствующие учреждения и средства были национализированы. Да и любое сострадание, милосердие и благотворительность стали считаться оскорблением и унижением личности. Была отвергнута даже попытка святителя Тихона оказания церковной помощи голодающим; члены общественного независимого от церкви "Комитета помощи голодающим" были арестованы. Во время Ашхабадского землетрясения 1947 г. епископу Ташкентскому и Среднеазиатскому Гурию категорически запретили оказывать помощь пострадавшим в Туркмении, когда он проявил такую инициативу в своей епархии. Разрешались и делались обязательными сборы на строительство гигантских по тем временам самолетов типа "Максим Горький", в фонд МОПР; позже обязательным для Церкви был сбор в "Фонд мира", но никаких сборов для конкретных организаций, больных и т. д. делать не дозволялось.

В двадцатые и тридцатые годы в некоторых приходах существовали системы прикрепления относительно состоятельных прихожан к семьям репрессированных, — ведь они были "лишенцами", не имеющими права даже на хлебные карточки. Конечно, такая помощь была не только материально обременительна, но даже и опасна: она могла быть истолкована как пособничество врагу. В некоторых приходах потаенно существовали (и существуют) группы девушек, ухаживающих за больными прихожанками, которые не хотят ехать в дома престарелых, боясь потерять право на общение со священниками, посещение храмов и т. д. Теперь их стали с охотой приглашать и в больницы, где персонал всегда перегружен.

"…во Христе Иисусе не имеет силы ни обрезание, ни необрезание, но вера, действующая любовью" (Гал 5:6).

Некоторые крупные приходы пытаются сами организовывать богадельни, при больницах восстанавливаются храмы, где дети и подростки могут учиться милосердию. Малые приходы могли бы организовывать общие богадельни или вместе шефствовать над одной больницей или домом престарелых, а детям и подросткам поручать посещение этих мест хотя бы раз в неделю (только регулярно). К сожалению, приходится встречаться со случаями, когда юноша или девушка с радостью соглашаются посещать дом престарелых, а потом бросают. Дела милосердия должны быть постоянны.

Священникам надо не только поощрять молодежь в ухаживании за больными и престарелыми, но и ограничивать требования последних. Старики часто жалуются, что их никто не посещает, никто им не помогает и т. д., хотя к ним регулярно и ходят, и звонят… Им скучно и они требуют большего. У молодежи есть и своя личная жизнь, и родители, и работа, а старики часто забывают свою молодость и не хотят представить себе нагрузки работающих и учащихся. Такими капризно-старческими требованиями часто отличаются старухи, которые во имя своей свободы не обременяли себя семейными заботами и трудами с молодежью. Церковные приходы должны разумно распределять силы своих молодых членов. На морально-нравственных чувствах пришедших к вере детей иногда пытаются играть бросившие семьи отцы-старики, требуя к себе почета, уважения и послушания. Их не надо бросать, но и не надо баловать, как малых детей.

…Любовь должна быть горячей, деятельной и благоразумной.

  1. Любимое выражение доктора Ф.П. Гааза. Ф.П. Гаазу (1780–1853) посвящены работы разных авторов. Наиболее известной является работа "Федор Петрович Гааз. Биографический очерк", неоднократно переиздававшийся и 5 раз вышедший в "Собраниях сочинений" А.Ф. Кони (например, М., 1968. С. 288–422). ^

Литургия и подвижничество[35]. Митрополит Амфилохий (Радович)

Предисловие

Пожалуй, никогда еще церковные книжные магазины не были так богаты литературой на совершенно разнообразные духовные темы. Переиздано почти все из святоотеческого наследия, издаются новые переводы Святых Отцов, написано и издано много прекрасных книг по самым насущным вопросам духовной жизни; одна проблема — найти время все это прочитать. Но есть одна область духовной жизни, книги, захватывающие проблематику которой, особенно активно раскупаются и жадно читаются — это православная педагогика. Нужда в этих книгах растет с каждым днем, так как с каждым днем возникают новые проблемы воспитания и образования нового поколения христиан, — христиан, рожденных в нехристианских семьях, в апостасийном мире, учащихся в безбожных школах, окруженных растлением и агрессией греха, лишенных духовных и исторических традиций и опор. Поэтому интерес к этой литературе исключительно велик, а ответ на вопрошение часто крайне невнятен, спутан, или, что еще хуже, спрофанирован псевдопсихологическими измышлениями, псевдохристианскими понятиями, прикрывающими оккультные и сектантские подходы к педагогике. Нам уже стало понятно, что искать ответа на насущные вопросы воспитания детей в учебниках Закона Божия прошлого века или в сочинениях, подобных Домострою, невозможно. В поисках ответа на вопрос, что такое православное воспитание, как по-христиански воспитать наших современных детей, мы понимаем, что мир со всем своим многотысячелетним педагогическим опытом нам этого ответа дать не может. Он может нам рассказать, как родить здорового ребенка, как научить его читать и писать, как развить его интеллект, как научить добиваться успеха в жизни, делать карьеру, преодолевать стрессы, избегать проблем. Но, как ни странно для мира, нас не это интересует! Ведь слова воспитание, образование, просвещение звучат для христианина в их истинном смысле: когда мы говорим об образовании, нас интересует, как сделать так, чтобы образ Божий раскрылся в человеке, когда говорим о воспитании, мы думаем о том, как напитать духовной пищей наших детей, помня слова Христа, что Он есть истинная Пища и Питие. Когда размышляем о просвещении, мы помним слова Литургии Свет Христов просвещает всех! Именно о такой педагогике вопрошает православный народ, именно об этом думают — и не только думают, но и активно работают над этим православные педагоги, священники, учителя, писатели, и именно педагогическая проблема является, по нашему мнению, главной для осмысления Церковью.

Духом глубокой церковности пронизана книга "Основы православного воспитания", написанная современным сербским богословом, педагогом и писателем митрополитом Черногорским Амфилохием (Радовичем). Он с удивительной, радостной проникновенностью раскрывает перед нами святоотеческий взгляд на педагогику, такой живой и новый для нас — и такой вечный, ибо устремлен он на Вечного, Живого и Истинного Педагога. Будучи одним из ярких современных богословов, носителем традиции исихастов Афона, учеником и духовным сыном преподобного Иустина (Поповича), владыка Амфилохий имеет к тому же прекрасное светское образование. Он окончил философский факультет Белградского университета, обучался в Риме и Берне, владеет шестью языками. Это дает автору право и возможность сопоставлять философские и педагогические системы западного мира с православным взглядом на воспитание. Его книга — это не просто систематизация традиционных христианских педагогических позиций, не только педагогическое осмысление православной христологии, антропологии и экклезиологии. Книга митрополита Амфилохия — это новая страница православного богословия, которое можно назвать педагогическим богословием. Митрополит Амфилохий рассматривает педагогику (детоводство) как мистагогию (тайноводство) ко Христу, а весь мир — как сферу действия Божественной Педагогики. Истинной целью образования и воспитания он видит обожение человека. Автор говорит о том, что вся природа как творение Божие — воспитуема! Владыка пишет: "…Само сотворение мира представляет собой некий способ "образования", потому, что творческим Божественным актом ничто получает свое бытие, то есть свой "лик" и облик, свой "образ", правда, все еще несовершенный, но полный чудесных возможностей. Так, изначально сотворенное "безобличие" (Земля была безвидна и пуста) образуется и формируется, восходя от хаоса к космосу, от атома к человеку". И далее: "все творение имеет в себе жажду, некое таинственное <…> влечение к совершенству, к полноте данного ему образа". И, конечно же, если стремление к совершенству дано всему творению, то какой же способностью к совершенству должен обладать человек?! Говоря об антропологических основах образования и воспитания, автор раскрывает перед нами "педагогическую тайну" человека. "Через органическую связь с человеческой личностью, с тайной Боговоплощения, человеческая человечность открывается равнозначной Христовой Богочеловечности, точнее, она показывается как возможность и подготовка к наполнению человека богочеловеческой Полнотой, во Христе явленной и видимой". Итак, в самом человеке заложены безграничные возможности для его воспитания. Человек сотворен "потенциальным Богочеловеком", и посему в человеке сокрыта тайна Божественного домостроительства. Человек призван стать домом (храмом), обителью для Бога. Повторяя слова апостола Павла: Разве вы не знаете, что вы храм Божий (1 Кор 3:16), Владыка митрополит говорит о человеке как о существе церковном. Человек — существо экклезиальное, церковное, то есть соборное; соборное и собирающее существо. Церковность заложена в самой природе человека. Это значит, что слова Спасителя о неодолимости Церкви вратами ада, обращенные к Петру, относятся не только к Полноте Святой Соборной Апостольской Церкви как Церкви Бога Живаго, но и к каждому из нас лично, если мы воспитаны Христом и Церковью. Церковь живет Евхаристией как Таинством Таинств. Божественная педагогика призывает нас к истинному воспитанию — питанию Телом и Кровью Христовыми. К сожалению, для нас Причащение стало не только делом редким, но и, что более трагично, делом совершенно частным, сугубо индивидуальным. Митрополит Амфилохий призывает нас переосмыслить наше участие в этом великом таинстве, принять его не только как приобщение необходимой нам благодати, но как подвиг полной отдачи себя Христу (весь живот наш Христу Богу предадим), как подвиг, претворяющий нас в Тело и Кровь Христову, делающий нас Церковью-Иисусом Христом — по яркому слову владыки Амфилохия. Книга митрополита Амфилохия полна прекрасных образов, глубоких богословских и философских осмыслений, написана ярким современным языком, и в то же время языком аскетическим, так как аскетика является для автора наиболее точным инструментом для выявления истины о мире и о человеке. Он не устает называть отцов-аскетов "благодатными психологами и непревзойденными педагогами". Книга владыки Амфилохия поможет многим найти ответ на самые сложные педагогические вопросы, и вместе с этим она указывает путь духовного движения каждому христианину и каждой православной общине. И еще — каждый из нас благодаря этой книге может по-новому понять для себя слова Господа нашего Иисуса Христа: если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное (Мф 18:3). Ибо только ребенок способен к воспитанию.

Священник Алексий Уминский

Об авторе

Митрополит Черногорский и Приморский Амфилохий (Радович) родился в день Рождества Христова, 7 января 1938 г., в небольшом селе Баре Радовича, в Нижней Мораче, был крещен с именем Ристо (Христос).

Окончив в родном селе среднюю школу, едет в Белград, где поступает в Духовную академию святого Саввы. Получив в 1962 г. диплом, продолжает обучение на философском факультете Белградского университета по специальности классическая филология.

Огромное влияние на духовную жизнь владыки Амфилохия оказали отец Иустин (Попович) и афонский старец Паисий.

После окончания учебы в Белграде будущий митрополит продолжает обучение в Берне (Швейцария) и в Риме, откуда затем отправляется в Грецию. В Греции Ристо Радович проводит семь лет, там он принимает монашество, в Греческой Православной Церкви его рукополагают в священника. В течение своего пребывания в Греции он защищает докторскую диссертацию, посвященную святителю Григорию Паламе (на греческом языке). Год проводит на Святой Горе, откуда его направляют преподавать в Париж в Свято-Сергиевский Институт, а с 1976 г. становится преподавателем на кафедре православной педагогики в Белградской Духовной академии Святого Иоанна Богослова.

В мае 1985 г., после избрания его епископом Банатской епархии, переезжает в Цетине. 30 декабря 1991 г. возведен в сан митрополита Черногорского и Приморского, Зетско-Брдского и Скендерийского.

Владеет русским, греческим, итальянским, немецким и французским языками. Член Союза писателей Сербии и Черногории. Опубликовал труды: "Тайна Святой Троицы по учению святителя Григория Паламы", "Смысл Литургии", "Синаиты и их влияние на духовную жизнь Сербии XIV века", "Духовное движение Филокалии в XVII и начале XIX века", "Духовное значение храма Святого Саввы в Белграде (на Врачаре)", "Преподобный Рафаил Банатский", "Возврат к чистоте душевной", "Основы православного воспитания" и др. Автор многих переводов с сербского на греческий и с греческого на сербский, очерков и проповедей.

Митрополиту Амфилохию (Радовичу) с помощью духовенства и народа удалось восстановить большое количество церквей и монастырей, построить новые. Увеличилось число священников и монашествующих. С 1992 г. в Цетине начинает издаваться журнал Митрополии Черногорско-Приморской "Светигора". Издательство "Светигора" осуществляет активную издательскую деятельность. Также с 1992 г. в Цетине возобновляет свое существование Духовная академия, закрытая коммунистами в 1945 г. В 1998 г. начинает свою работу радио "Светигора". В 1993 г. Митрополию впервые в истории посетили Патриархи — Варфоломей Константинопольский, Алексий II, Святейший Патриарх Московский и всея Руси, который вместе со Святейшим Сербским Патриархом Павлом освятил фундамент храма Воскресения Христова в столице Черногории Подгорице. В 1993 г., опять же впервые в истории, в Митрополии Черногорско-Приморской на Цетине и в монастыре Острог состоялся внеочередной Архиерейский Собор СПЦ. Духовно-миссионерская служба Митрополии открывает духовные центры, магазины духовной литературы. Создано несколько церковных хоров по всей Черногории. Начато восстановление знаменитого монастыря Подмаине, более 150 лет находившегося в запустении; монастыря святого Архангела Гавриила близ города Тиват и множество других. Все это делается под покровительством Митрополии Черногорской и Приморской и все это — только начало духовного и нравственного возрождения Черногории.

Часть 1

В древнем Патерике, сборнике изречений египетских пустынников, содержится один удивительный эпизод, разговор преподобного Макария Великого с черепом языческого жреца. Вот он: "Рассказывал старец Макарий — шел я однажды по пустыне и нашел череп. Когда я подтолкнул его маслиновой веточкой, череп вдруг заговорил. Я спросил — кто ты? Он ответил: я был жрецом идолопоклонников, которые когда-то жили здесь. А ты — духоносный Макарий. Когда в тебе разгорается сострадание и любовь к тем, кто мучается в аду, и ты молишься о них, они получают утешение. Старец спросил: о каких муках и каком утешении ты говоришь? Отвечал ему череп: как небо высоко над землей, так высоко под нами пламя, в которое мы погружены с головы до ног. И что страшнее всего, мы не видим лиц друг друга, мы привязаны друг к другу спинами, но когда ты молишься за нас, тогда мы хотя бы частично можем видеть лица тех, кто рядом, вот в чем наше утешение. Заплакал старец и сказал: проклят день, когда рождается человек…".

Пустыня, если бы даже и хотела, ничего не могла бы скрыть; ее обнаженность — свидетель обнаженной реальности. Отсюда и мудрость жизни в ней, рожденная от соприкосновения с прасущностью жизни. Нигде граница между бытием, небытием и лжебытием не пролегает настолько ясно, как в пустыне. Поэтому нет ничего удивительного, что в этом на первый взгляд абсурдном разговоре пустынника с черепом через раскрытие потустороннего трагизма, раскрывается главный источник трагизма человеческой жизни. Что есть ад? — Невозможность общения с лицом другого, с ближним. И действительно, лицо другого — единственное утешение для человека, живущего в пустыне — в реальной земной или потусторонней. Без этого утешения сам человек превращается в вопль отчаяния. Лицо — это откровение личности, ее светлый символ, ее выражение и отражение. Все энергии человеческого существа, добрые и злые, собраны и отражены в человеческих глазах, смехе, слезах. Свидетельство тому — лицо не только живого человека, но и мертвого. Мертвые лица уносят с собой следы и отражения тех миров, которые человек поселил в себе еще при жизни. Поэтому и поем мы при погребении вижу во гробе лежащую, по образу Божию сотворенную, красоту нашу

Если лицо — это чудный отсвет Божиего лика, ясно, что природа его — общение, а недостаток общения или отсутствие его — это разрушение его праисконной красоты. По признанию черепа того жреца, безличное присутствие другого, то есть близость без возможности видеть его лицо и общаться с ним, превращает существование в ад, а совместную жизнь — в жизнь адскую. Погашенное лицо другого несравнимо хуже погашенного светильника в глухой ночи. Предметы присутствуют во тьме, но, недостаточно освещенные, они вселяют страх, угрожают, подстерегают; поглощенные мраком, они становятся присутствующим "ничем" или "чем-то", что леденит кровь ужасом. Это может быть и вещь, и зверь, и человек, и мир: мрак поглощает лик и заменяет радость его созерцания присутствием безликого чудовища; "связанность" спинами значит именно это.

Странно и удивительно, но это свидетельство о потусторонней адской реальности, полностью совпадает с мнением Сартра о присутствии другого в исторической реальности. "Другой — это ад", — утверждает этот предводитель материалистического экзистенциализма. По его мнению, это утверждение о другом прежде всего относится к присутствию Бога. Если существует Бог, значит, не существую "я", не существует моей свободы. Поэтому необходимо, чтобы Его не было. Но этот "человеколюбивый" богоубийца, "расправившись" с Богом, не знает, как ему приступить к общению с человеком: теперь уже и его присутствие становится мукой, неприступной, непробиваемой стеной. А где выход? — Прометеева безвыходность исторического существования…

В обоих случаях, — и в свидетельстве мертвого черепа, и в понимании еще живого, сартрова, скрывается (странно звучит, но это так) любовь к другому. В первом случае ясно, что речь идет о глубинном зове, крике о лике брата-человека. У Сартра любовь проявлена как бессилие и подсознательная ненависть. Ненависть — это патологическое состояние любви: любви, которая разрушает и уничтожает. Патологическое бессилие общения, чтобы оправдать себя, обвиняет другого, будь то человек или Бог. Но там, где исчезает лик другого, неминуема встреча с пустотой: героическое историческое самоутверждение человека в действительности — ничто иное как бегство от этой пустоты и собственного болезненного бессилия, бегство к чему-то другому как к спасению. Самолюбие, алчность, похоть — все это переполняет жизнь современного человека, и на самом деле все это — искаженный отсвет поиска другого, стремления к нему.

И действительно, из этого вопля, молитвы о лице другого рождена и соткана вся современная цивилизация. Может быть, ни в одной другой эпохе так ярко не проявился этот голод общения. Его проявления разнообразны — колонии хиппи, советские колхозы, израильские кибуцы, вспышки религиозных сект по всему миру, так называемое обобществление орудий производства, уничтожение личности ради общественного блага, поиск хлеба для всех и похоти как "хлеба полноты" — все это лицо и изнанка трагического волнения, вихрь которого захватил оторванное от своего корня человечество нашего времени.

Свидетельствуют об этом и освоение все новых пространств космоса, и многие другие научные исследования, а все это опять же поиск встречи с тайной природы, с тем, что не есть я, но другое, и другое, без которого я немыслим. Таково устроение жизни — никто не попадает в такое безнадежное рабство к кому-то или к чему-то другому, как тот, кто ошибочно верит, что может быть свободен от него. Воистину, и другое и другой — наша радость и наше проклятие… Наш выбор состоит в том, чем они станут для нас — адом или раем.

Каким образом может быть связана православная Литургия с этими беспокойными поисками современности, в которых раскрываются основные законы бытия, его земная и потусторонняя трагичность? Сразу нужно признать, что Литургия кажется современному человеку каким-то ископаемым осколком прошлого, экзотичным своей архаикой, но чуждым ритму его жизни.

Действительно, если Литургия — это только религиозный ритуал и культ, тогда совершение ее в контексте важнейших вопросов человеческой жизни абсолютно беспредметно. Между тем она есть нечто совсем иное, чем может показаться кому-то на первый взгляд. Она много глубже — в ней сокрыта вся тайна Церкви и раскрыта полнота христианского понимания жизни.

Христианство имело и имеет только один ответ на всякий бытийный экзистенциальный человеческий вопль, в особенности, когда речь идет о поиске лица другого и общения с ним — Литургию с Евхаристией в своем сердце. Литургия — это историческое открытие тайны жизни как тайны общения и радостной встречи лицом к лицу, в которой истоки гармонии бытия и его всеединства.

Чтобы христианский ответ на это бытийное человеческое смятение стал понятен, прежде всего нужно пояснить, что значит общение, поиск лица другого, в котором так нуждается человек. Самым простым было бы объяснение, что речь идет просто о совместной жизни и о потребности в ней. Но чтобы эта совместная жизнь удовлетворила человека, она должна стать общением, возникающим не просто из родственных уз, общих интересов или случайных временных обстоятельств жизни. Человеку необходимо вечное, а не временное присутствие другого. Чтобы это присутствие стало истинным и реальным, оно должно быть чем-то большим, чем случайное внешнее присутствие, которое или удовлетворяет временным потребностям человека, или становится источником страдания и муки. Человек ищет присутствия другого как собственной внутренней полноты. Если же человеческий голод присутствия другого неутолим и вечен, то и само присутствие должно быть вечным. Всякое исчезновение другого или невозможность общения с ним рождает в человеке муку или смерть.

Какова первая реальность, с которой соприкасается человек с момента своего рождения? Это лицо матери и природа. Совершенно естественно поэтому, что он ищет своей полноты, истины о себе, самоутверждения в том, с чем он сталкивается, от чего рождается и с чем общается. Но рано или поздно наступает момент осознания непостоянства природы, ее несовершенства, с одной стороны, и исчезновения, потери матери, брата, любимого человеческого лица — с другой, после чего остается лишь счастливое или мучительное воспоминание об ушедшем.

Что это значит? — Это значит, что поиск полноты бытия и вечности общения только в смертной твари и в человеческой плоти — дело безумцев и чудовищный бесовский соблазн. Потому что голод вечного созерцания лица другого — это голод вечной жизни, бесконечности, голод без хлеба жизни. Следовательно, все, что носит в себе зародыш смерти, не может утолить его.

Поэтому Христос отвергает первое предложение сатаны в пустыне — искушение превращения камней в хлеб ради насыщения и собирания человеческого рода вокруг себя с помощью этого тварного, а значит, смертного хлеба. Это искушение было не только искушением Христа; оно в виде похоти плоти, похоти очес и гордости житейской с той же силой возникает и встает перед каждым человеком без исключения во все времена.

Похоть плоти — это поиск хлеба жизни там, где таится смерть, потому что и мир проходит, и похоть его (1 Ин 2:17). Похоть очес означает угрозу оказаться поглощенным красотой тварного мира, опасность попасться на приманку смерти, отождествив Красоту с обманчивой красотой окружающего мира и себя самого. Тогда икона, лик, то есть то, чем является человек и всякое творение, превращается в идола. Человек тонет в обманчивой игре теней, растворяет лицо природы в себе, а свое — в ней, и то, что должно было стать путем и выходом и входом, превращается в стену и источник всеобщего обезличивания: каждый каждого взаимно поглощает, все существующее взаимопоглощается, привлеченное красотой другого.

Такая замкнутость на себе и влюбленность в обезличенную красоту твари порождают слепоту, в свою очередь рождающую гордость житейскую: веру в собственные силы и могущество. Порабощенный, поглощенный самим собой и окружающим тварным миром человек отчуждается от самого себя и теряет способность различения: для него остается закрыто, что красота, которой он питается, — обычная приманка смерти. Но когда он осознает это хотя бы на мгновение, тогда это сознательное или бессознательное ощущение конечного превращения мира, самого себя и своей похоти в небытие рождает или отчаяние, или бессильный бунт, или безумное carpe diem. Другой становится врагом и источником несчастья или временным собратом на жалком и ужасающем карнавале земного существования. Инстинктивный страх смерти превращает человеческое братство в эгоистичную вражду, а глубинную жажду вечной жизни — в борьбу за власть над вещами и людьми.

Но и мир слишком мелок, и человеческая похоть сиюминутна, чтобы засорить и заполнить собой бездну человеческой жажды вечности, потому что как возможно делить с другим то, что не может удовлетворить даже мои собственные потребности?! Так опять же другой и своим присутствием и своим отсутствием — создает ад. Его присутствие обкрадывает меня и отнимает мой жизненный простор, а отсутствие становится источником метафизического одиночества, страдания и исчезновения. Это страшное противоречие и столкновение, и их корень со всей ясностью выражены словами святого апостола Иакова: "Откуда у вас вражды и распри? не отсюда ли, от вожделений ваших, воюющих в членах ваших? Желаете — и не имеете; убиваете и завидуете — и не можете достигнуть; препираетесь и враждуете — и не имеете, потому что не просите. Просите, и не получаете, потому что просите не на добро, а чтобы употребить для ваших вожделений" (Иак 4:1–3).

Чем побеждает Христос диавольское искушение и как отражает нападения сатаны? — Написано, — отвечает Он, — не хлебом одним будет жить человек, но всяким словом, исходящих из уст Божиих (Мф 4:4). Это слово — оно хлеб, но и хлеб Божий есть тот, который сходит с небес и дает жизнь миру (Ин 6:33). И дальше Спаситель открывает суть Своих слов и смысл всего Евангелия — Я есмь хлеб жизни <…> Я хлеб живый, сшедший с небес; ядущий хлеб сей будет жить вовек… (Ин 6:48,51). Отождествляя это слово с хлебом жизни и хлеб жизни с Собой, говорит далее, что хлеб этот — плоть Его, которую Он отдаст за жизнь мира (Ин 6:51). И добавляет — ядущий Мою Плоть и пиющий Мою Кровь пребывает во Мне, и Я в нем (Ин 6:56).

Следовательно, тайна хлеба жизни — это тайна Христа и Его вечного присутствия, и нашего кровного общения с Ним. Общение же это осуществляется именно в Литургии. Литургия — это изображение всего спасительного Домостроительства Христова и в то же время знак вечного присутствия Его Самого в нас и среди нас. В Литургии нам открывается Бог Слово как вечноприсутствующий Другой, и все происходящее на ней свидетельствует об этом.

Чем и как свидетельствует? — В первую очередь тем, что она совершается в воспоминание Господа и Спаса нашего Иисуса Христа. Каждое слово, каждая молитва, каждое движение и действие священника и молящихся и дар, который приносится, — все это напоминает о Христе и Его присутствии. Это "воспоминание" не означает просто памяти о прошлом; это не символическое театрализованное представление о чем-то, что произошло когда-то в прошлом. Речь идет о реальной встрече и реальном общении с вечно Присутствующим, о встрече и единении в Нем с Богом, с братом, с природой. На Литургии Бог открывается и предается человеку, и человек предается Богу; принесенные дары — это выражение и отражение этого взаимного дара, свидетельство их любви.

Так Литургия открывает нам триединую тайну жизни: тайну Бога, тайну человека и тайну природы, их истинные здоровые отношения. Впрочем, в этом заключены смысл и сила не только Литургии, но и всего православного богослужения. Богослужение — это отклик человека на Божий призыв. Его сущность, которая открывается в этом призыве и отклике, — именно в этом глубоком ощущении реального присутствия Бога в человеке и человека в Боге. Оно — сама живая память Церкви, память, в которой Божественное Домостроительство силой Духа Святого вечно присутствующая реальность, воплощенная и явленная в Святом Причастии.

Такой богочеловеческий реализм дает и истинный смысл Священному Писанию: оно — Слово жизни, которое открывает вечноприсутствующее в Церкви Слово Божие, оно — Его сила и Его знак. Поэтому и церковные песнопения, и чтение Священного Писания, Слова Божия, во время богослужения, в особенности на Литургии, уже есть некий образ сладостного общения с нетварными энергиями вечноприсутствующего Слова Божия, которое достигает своей вершины в Причастии Тела и Крови Его. Если все созданное пронизано Его логосными энергиями и если все — икона Его таинственного присутствия, возводящая к Первообразу, тем более это — Слово Его святое, Которое открывает Его чудный Лик, воплощенное Духом Святым в нас. Действительно, вся природа, все существа в ней, написанное Слово Божие и каждый человеческий лик — все это тварные иконы нетварного Первообраза, знаки и свидетели Его присутствия. Всякий раз, когда тварное существо осознает и ощущает себя как икона, оно благодаря этому открывает свою самую сокровенную тайну, свой лик, свой смысл, перестает быть закрытым, замкнутым на себе и порабощенным самим же собой, обретая таким образом свободу. Первообраз, образом Которого осознает себя тварное существо, не порабощает и не уничтожает эту свободу: Он, по Своей природе, призывает из неизреченных глубин Своего совершенства к максимальному осуществлению ее полноты. В тот же момент, когда какое бы ни было тварное существо замыкается на себе, оно становится рабом себя самого, утрачивая свою тайну и забывая свое призвание, теряя из вида свой Первосмысл.

Определенно можно сказать, что первородным грехом Адама и Евы было нарушение Божией заповеди и воли. Это не мифологический символ, с помощью которого человек пытается объяснить свое историческое несчастье, это реальная данность в существовании каждого человека. В самовлюбленности, в поиске счастья в самом себе и в сладости окружающего мира каждый человек, подобно Адаму, изгоняет из себя и окружающего творения красоту Первообраза, забывает о ее существовании и скрывается от нее. Но только в сиянии этой красоты он может познать себя, распознать свой истинный образ и познать природу. Следовательно, отчуждение от этой красоты — отчуждение от самого себя: человек, попирая заповедь Божию, попирает и святыню своего собственного существа. Демоническое действие страсти (а страсть — это неправильное, огреховленное отношение к себе и твари) приводит к отчуждению от Первообраза и через это — к помрачению образа. Тогда мир и человек перестают быть иконой, а становятся идолом, глухой китайской стеной между Богом и человеком, между людьми. В идоле, как и в иконе, присутствует вся существующая реальность, но уже как что-то безликое и мучительное, потому что после отчуждения и забвения разрушены первозданные личные отношения, потеряно живое созерцание лика Божия, человеческого лица и лица природы. Все здесь тонет в мрачной утробе забвения, все враждует, чтобы в конце концов исчезнуть в каком-то безликом и безличном единстве. Вот о каком адском бессилии общения с другим философствуют два черепа: живого Сартра и мертвого жреца.

Часть 2

Мы поем: Во свете Твоем узрим свет. Это значит: в Духе Твоем Святом и силой Его узрим свой Первообраз, Слова Твоего, и возрадуемся в Нем вечной радостью — Тебе и себе и всему миру. В этом смысл Хлеба Жизни, Господа Иисуса Христа, Который Своим воплощением вселяется в самую глубину человеческого существа и существа мира и все освящает силой Своего Воскресения, и соединяет все в единую Плоть, Причастием Своим святым Дарам и Своим вечным присутствием во всем, что существует и принимает Его.

Хлеб — это источник жизни, а жизнь — залог вечного радования лику другого и свет, освещающий и открывающий всякое лицо. Поэтому и говорит любимый ученик Христа: В Нем была жизнь, и жизнь была свет человеков (Ин 1:4). Те, кто принимает этот истинный Свет, становятся Церковью, то есть собираются и призываются в радостный и вечный Собор созерцания лицем лицу (ср. 1 Кор 13:12). Этот Свет все собирает в неразлучном единстве и хранит от забвения. Поэтому память Церкви — живая память, и ее Предание — передавание Жизни, Литургия — это земное начало и залог как бы сквозь тусклое стекло, гадательно (1 Кор 13:12) вечного взаимного созерцания и в созерцании радования.

Этот святотаинственный реализм и живая память Церкви понимают Хлеб Жизни как тайну Церкви, Святые Таинства Церкви — как "сердце" и "корень" ее членов, Церковь — как Христа, а Христа — как вечно подаваемые пищу и питие тем, кто Его принимает; мудрый Николай Кавасила выражает это следующим образом — "Церковь открывается в Таинствах не символически, но как члены из сердца, как ветви от корня и, по слову Господа, как лозы от винограда. Ибо между ними существует не просто единство имен или аналогия по схожести; речь идет об идентичности самого предмета. Таинство есть Кровь и Тело Христовы, для Церкви Христовой они истинные пища и питие. Причащаясь ими, Церковь не превращает их в человеческое тело, но сама в них превращается, ибо побеждает — лучшее <…> Так, если кто-нибудь мог бы видеть Церковь Христову в той мере, в какой она соединена с Ним и в какой она причащается Его Телом — не видел бы ничего другого, кроме Тела Господня" (Н. Кавасила. Lit. Exp. 38 // PG 150, 452CD-453A). Живая Евхаристическая память Церкви означает соединение и единение Божественного Лика с человеческим и преображение всего человеческого через созерцание и общение с Божественным Первообразом.

Каков же этот образ, этот первообраз Божий, который дается человеку и который хранит эта живая евхаристическая память Церкви? Лицо Божие, которое во Христе открывается, сияет бесконечным человеколюбием. Это человеколюбие обнимает всего человека и этим освещает и просвещает его.

Во Христе между тем раскрывается не только Бог, но и образ истинного человека. Каков он? Это человек, который принимает Бога и открывается Богу всем своим существом, его лицо сияет бескрайним боголюбием. Это человек, который литургически-евхаристически приносит в жертву Богу всего себя и все, что он имеет. Поэтому и слышен непрестанный призыв — сами себя и всю жизнь нашу Христу Богу предадим. Именно в этом непрестанном взаимном предавании и давании и состоит тайна христианского подвига. Как наше существо, наш образ — икона Первообраза, так же и наш подвиг, образ нашей жизни должен быть иконой богочеловеческого подвига Христа.

Литургическая мистагогика, святотаинственное врастание в истинную Жизнь — не просто свидетельство присутствия Христа силой Духа Святого; она и изображение Его образа жизни, Его этоса. В ней, следовательно, даруется Жизнь и образ приобретения этой Жизни. Чтобы обрести Ее, наш этос, наш нрав, наш образ жизни должны быть действительно христоподобны. Бог отдает Себя и весь мир в дар человеку. Человек приносит себя и полученные дары как молитву и благодарность Богу. Бог не просто принимает человека и его дары, но и освящает их, обогащает Духом Своим Святым, претворяя дары в Тело Свое и собирая все в единство жизни, святости, любви, вечной радости и мира.

В таком приобретении и стяжании нрава Христова (святой Игнатий Богоносец) заключен смысл всего человеческого труда и подвига, то есть смысл этики и нравственности. Подвижничество, христианская этика и нравственность состоят в нашей жизни во Христе, в том образе жизни, который Он явил нам, живя среди нас. Литургия же — живое свидетельство и того и другого. Подражайте Богу, — подтверждает сказанное святой Апостол, — как чада возлюбленные, и живите в любви, как и Христос возлюбил нас и предал Себя за нас в приношение и жертву Богу, в благоухание приятное (Еф 5:1–2).

Если тайна Божественного движения к человеку — тайна раскрытия и дарования Бога людям, то и духовное движение и подвиг человека, то есть его аскеза и нравственность, его приношение себя Богу — ради приобретения этого Божественного человеколюбия. Сущность Божественного человеколюбия — крест и смерть, нас ради и нашего ради спасения; следовательно и сердце истинного богоподобного боголюбия — также крест, сораспятие со Христом, подвижническое совлечение с себя ветхого человека, чтобы упразднено было тело греховное (Рим 6:6).

Для тех, кто не "посвящен" в самого себя, отчужден от себя все сказанное может показаться абстрактным и далеким от повседневной действительности богословствованием. Для тех же, кому ведома борьба с собой, кто на опыте познал все грани своего существа, разрывающегося между злом и Божественным добром, знают, что борьба "тела греховного" и здоровой человеческой природы — неизбежный спутник всего, что происходит с ним, в нем и вокруг него. Действительно, в человеке постоянно присутствует какая-то раздвоенность, какой-то странный дуализм. Но, согласно православному пониманию, речь не идет о дуализме (в неверном истолковании некоторыми философскими и религиозными системами) духа и материи, души и тела, духовного и материального; многовековой библейски-отеческий опыт свидетельствует о том, что этот дуализм состоит именно в борьбе "тела греховного" и здоровой, Богом дарованной человеческой психофизической природы. "Тело греховное" — это последствие болезни и помраченности здорового "тела" тварного существа. Так же как в здоровом организме при заболевании возникают патологические разрушительные процессы, то же происходит и на духовном уровне, в сердце, пораженном грехом, растет раковая язва, раковая ткань, уничтожающая здоровье души, вытесняющая из нее благодатный свет, в котором виден вечноприсутствующий лик Божий. Без этого света сердце и душа каменеют и грубеют, все в них погружается во мрак, приобретает противоестественный вид.

Очевидно, что христианская аскеза, христианское понимание человеческого исторического подвига не строится на отрицании тела и материи или на презрении к ним. Метаисторически эсхатон, последняя реальность, не есть отрицание исторической земной действительности, но ее глубокое утверждение и подтверждение. Последняя реальность благодаря присутствию в себе Христа становится сердцем земной реальности, ее полнотой. Весь смысл креста и смерти Господа Иисуса Христа и нашего умирания со Христом и сораспятия с Ним заключен именно в радикальном отречении от "тела греховного".

Литургический возглас Святая святым! призывает верных и предполагает именно такое радикальное отрицание и освобождение от всего, что не свято и не чисто, трудом, подвигом и очищением. Сам по себе он не принадлежит только к Литургии, но через нее становится нормой всей жизни. Избавление от греха, в котором мир лежит, и который, рождаясь от похоти, рождает смерть (ср. Иак 1:15), требует от человека подвига и борьбы всю жизнь.

То, что Святая предполагает подвижническое освящение принимающих, подтверждает и глубокая внутренняя взаимность и подобие Божественного и человеческого подвига в Церкви, потому что, как и литургическое воспоминание, означает совершенно реальное присутствие Христа и Его из любви распятого Тела, реальное присутствие Его богочеловеческого подвига, так же как и движение человеческой свободы — выраженные в покаянии подвиг и сораспятие Христу — должно быть распятым эросом (святой Игнатий Богоносец), сораспятой любовью. Мудрый Апостол говорит об этом так: Но те, которые Христовы, распяли плоть со страстями и похотями (Гал 5:24), и еще: А я не желаю хвалиться, разве только крестом Господа нашего Иисуса Христа, которым для меня мир распят, и я для мира (Гал 6:14). Жертвенная сострадающая любовь через Христа стала сердцем мира и человека именно потому, что она — Его сердце. Только в ней происходит единение и объятие Бога и Его творений; только в ней и ею присутствие Божие приносит человеку не насилие и рабство, но свободу и полноту, присутствие же ближнего становится источником вечной радости. В свете такой жертвенной любви Божией и собственного жертвоприношения человек в состоянии созерцать сладость лица брата своего и питаться ею, понять однажды и навсегда, что в действительности весь мир не стоит столько, сколько одна душа.

Такой любви мы причащаемся на святой Литургии и учимся пронизывать, наполнять ею всю свою жизнь таким же литургическим, то есть христоподобным образом. В целом смысл всего богослужения и всей нашей жизни заключается в этом жертвенном приношении себя и мира Богу ради приобретения Христа и Его Святого Духа как Хлеба Жизни. Литургическое богослужение изгоняет из ума и сердца человеческого всякое праздное слово сего мира, наполняя их словом Божиим, воплотившимся Словом в виде Его евангельского слова, Его добродетелью, Им Самим. На этом богослужении уже не слышны наши праздные и нечистые слова: звучит только слово Божие и слово святых Его, от Божиего слова рожденное, созерцается только Божия добродетель и добродетель богоподобных друзей Его.

Наряду с этим значительную роль в православной философии и евангельской антропологии играет литургический пост. Его цель — коснуться, смирением, воздержанием и распятием человеческого тела — той же жертвенной любовью, которая выразилась в жертвенном заклании Христовой плоти за жизнь и спасение мира. Если человеческое тело желает причаститься и преобразиться нетварными Божественными энергиями, несотворенной славой и силой Христа воскресшего и узреть Его, оно вместе с душой должно стать общником Христовых страданий через уподобление Его смирению и распятию. Без такого целостного уподобления наше воспоминание Христа, Его личности и смерти на Литургии и в жизни становится для нас безжизненным обрядом, а наше причастие Телу и Крови Его бывает в суд и в осуждение (ср. 1 Кор 11:29), потому что кто будет есть хлеб сей или пить чашу Господню недостойно, виновен будет против Тела и Крови Господней (1 Кор 11:27).

В заключение следует подчеркнуть очевидный исторический факт: всякий раз, когда в человеке ослабевала вера в реальное присутствие Христа в Евхаристии, слабел и истощался страх Божий, слабела и исчезала ревность о добродетельной жизни, пропадал дух покаяния и жертвенной любви, то есть дух подвижничества и аскезы. Недостаток веры в реальное присутствие Христа, в Его богочеловеческий подвиг неминуемо влечет за собой ослабление нравственной ответственности людей по причине потери критерия человеческого поведения. От нравственного примера, от его возвышенности или низости зависит возвышенность или низость самой жизни; размытость критериев морали, нравственности и подвига размывает и уничтожает саму нравственность. Потеря критерия или его искажение приводят к потере способности различения нравственности и безнравственности, добра и зла, добродетели и греха.

Не случайно поэтому, что епископ, подавая новорукоположенному священнику Тело Христово как Залог Жизни, предостерегает его страшными словами, что Господь спросит с него этот Залог на Страшном Суде, через Залог передавая ему и всю Церковь. Потому что там, где нет этого Залога, Церковь постепенно обмирщается, богочеловеческая полнота жертвенной любви теряет свою глубину и заменяется так называемым "социальным" христианством. Любовь и блага такого христианства практически ничем не отличаются от любви внехристианской, и до известной степени она может удовлетворить некоторые человеческие потребности, но она бессильна осмыслить и исцелить весь трагизм человеческого исторического существования.

Радостная встреча Бога и человека, человека с человеком не может произойти на таком поверхностном уровне, она возможна только в глубине освященного и преображенного, освобожденного от всякого мрака существа. Она неосуществима без евангельски-литургического личного покаяния, преображения и борьбы со страстями.

Этот духовный подвиг должен быть и личным и соборным, должен охватить все древо бытия от корней до кроны. Человеческое общество — не абстракция: оно — собрание и собор реальных личностей. Поэтому и ответственность в нем и за него — прежде всего личная ответственность, ответственность всех за всех. Насколько бы человек ни гуманизировал свои общественные структуры, они никогда не смогут заменить личного подвига, ибо молитва человеческого сердца — не молитва о гуманных структурах, которые обеспечивают ему удобство повседневной временной жизни: человек, как мы сказали, во всем и за всем ищет сладость лица другого и вечного утешения от созерцания и общения с ним. Когда безличная "социальная" ответственность заменяет личное покаяние и непрестанную борьбу против отчуждения от самого себя и других, тогда очень легко человеческие потребности становятся важнее самого человека, происходит смещение системы ценностей. Это происходит, когда человек теряет ощущение того, что истинная его полнота — в лице другого; теряет ощущение его незаменимости. Порабощенный жаждой приобретения вещей, человек заменяет личную встречу безличным общением вокруг вещей и предметов. Забывая, что он живет не только ради хлеба, человек продает за хлеб личность и душу. От этой замены человека на его потребности и "хлеб" до революционного уничтожения миллионов людей во имя удовлетворения этих потребностей остается один шаг… Тонко почувствовал эту тайну идолослужения Пастернак: идол остается идолом, будь то кровожадный Молох или еще более кровожадная богиня "будущего счастья всего человечества", в жертву которой приносятся миллионы конкретных личностей во имя абстрактного счастливого человека.

Литургия, что значит Церковь, Церковь, что значит Бог и человек, Богочеловек, сплетают из жертвенной любви Христовой и христоподобного человека вечный союз взаимного радования и созерцания лицом к лицу. Бог и человек, время и вечность, слеза ребенка и все человеческие страдания, — все это еще на земле начинает собираться воедино и спасаться от забвения и уничтожения, становясь благоуханием Христовым.

Другими словами, за человеком остается выбор между жертвенной христоподобной любовью, в которой даруется и открывается лицо другого как вечная радость и утешение, или жертвованием себя и другого собственной похоти и вещам, то есть идолам, и тогда другой становится источником муки и адского временновечного кошмара. Что значит — человек остается перед выбором между служением Богу или идолам…

Перевод с сербского С. Луганской

Отцовство, отцеубийство и воспитание[36]. Митрополит Амфилохий (Радович)

Наше время отличается невиданным прежде в истории бунтом против любого рода авторитета и "опеки". Каким бы ни был этот авторитет — религиозным, нравственным, общественным или семейным, он поставлен под сомнение и переживает глубокий кризис. Этот всеобщий кризис авторитета захватил и область воспитания, его цели и ценности. Здесь, по словам известного педагога Поля Ланграна, "всё под вопросом". "Складывается впечатление, — говорит он, — что человечество сорвалось с привязи и бросилось в страшную бессмысленную авантюру, не видя перед собой ее цели". Всякий авторитет стал рассматриваться как символ насилия и принуждения. "Что есть авторитет? Что есть Бог? — было написано на стенах Сорбоннского университета, во время студенческих волнений в мае 1968 года, — то и другое образ отца, природная функция которого — насилие".

Очевидно, что одной из причин этого бунта явился дух отцеубийства в самом широком смысле этого слова. Фрейд, например, считал, что за такой реакцией скрывается Эдипов комплекс, то есть затаенное желание ребенка устранить отца как соперника в отношениях с матерью. Придав этому греческому мифу, художественно изображенному в трагедии Софокла, универсальное значение, он утверждает, что в этом комплексе отражено "подсознание" всего человечества. Тайная жажда отцеубийства, которой Фрейд объясняет свою теорию libido ("похоть"), углубляется идеей "отца-садиста", своим насилием угрожающим "моей" личности, ее независимости, который должен быть уничтожен (устранен), чтобы "я" мог существовать. Эта идея, перенесенная на любой авторитет, в особенности на Бога как главный источник авторитета, прежде всего воспитательного, приобретает метафизическое значение и устрашающий масштаб. Складывается впечатление, что атомная бомба, прежде чем взорваться над Хиросимой, взорвалась в человеческом сознании. Известно, что в духовном плане, в плане человеческой психики, можно говорить прежде всего о внутреннем непрерывном процессе, который невидимым образом оказывает влияние на все слои общества как на индивидуальном, так и на коллективном уровне. Это влияние особенно заметно проявилось в возникновении современного атеизма и секуляризма, в революционном терроризме, расросшемся в наши дни до мирового масштаба. Секуляризм нашего времени, особенно атеистический, не просто отвергает традиционные общественные структуры, но объявляет Бога виновником всех антигуманных общественных структур прошлого. Современный "свободолюбивый" атеизм, особенно после Гегеля, Маркса и Фрейда, понимает отношения Бога и человека как отношения "Господина" и "раба". Идея Бога рассматривается как высшая точка отчуждения человека от него самого, как вершина всех запретов и несвободы, и главная задача человека — освобождение от Него и всего того, что Ему свойственно, что Он несет.

Проблема, о которой идет речь, слишком глубока и серьезна и требует серьезного рассмотрения. Дух отцеубийства, в отношении ли к Богу, родителям, или любому авторитету прошлого, проявляется в человеческом сознании и подсознании по-разному. В чем же искать его корни и причины? Они неоднозначны, трудноуловимы и затрагивают целые пласты человеческого исторического бытия. Мы же здесь ограничимся рассмотрением основных мотивов этого разрушительного инстинкта и спасения от него в том смысле, как нам его открывает библейская философия жизни и опыт, на ней основанный.

1. В библейском понимании, "отцеубийство", составляет саму суть первородного греха. Попытка человека стать Богом самовольно, самочинным вкушением запретного плода, а не через согласование своей воли с волей Божественной и через исполнение Его заповеди — это первая попытка человека устранить Бога из своей жизни и сознания во имя самообожествления. Это самоизоляция человека, удаление от Бога, забвение Бога, попрание заповеди, равнозначные "отцеубийству". Сущность безбожия заключена в формуле "Бог — помеха человеческому счастью". Сатанинский шепот змея о том, что Бог и Его слово ложны, что настоящая жизнь и знание — вне Бога, сходен учениям Маркса и Сартра о том, что в Боге человек "отчуждается" от своей истинной человечности, и святой его долг — отрицание такого Бога ради утверждения собственного достоинства.

Вся история человечества доказывает один неопровержимый факт, а именно, на всем протяжении ее человек находился и находится перед дилеммой — в чем обрести смысл жизни и достичь полноты своего бытия — в Боге или в самом себе, то есть в тварности своего существа и в других таких же существах вокруг себя? Это значит — или в Боге и в жизни по благословению Его, или вне Бога, противно Его воле и заповедям. Именно в этом состояло искушение Адама и Евы, которое навсегда осталось вечным искушением человека. В глубинах человеческого сознания и подсознания, во всех проявлениях жизни человека, сокрыта именно эта дилемма, данная как вызов его свободе. Богоубийство, равнозначное отцеубийству — вот суть человеческого (исторического) падения, убийство Бога в себе, осуждение себя на смерть и (сама) смерть, сначала духовная, а затем и биологическая. Отсюда единственная историческая бесспорная данность — человек существо смертное, как смертно все на земле, и земля, и плоды ее, питающие человека. Тленная пища возводит тленность и смерть в человеческом сознании в степень основного закона жизни.

2. Грехопадение исказило жизнь человека, стало причиной патологичности человеческого существования и его отношения к Богу, к себе, к окружающему миру. Поскольку человек по природе своей устремлен на ближнего, без которого его существование неполно, то из этой патологичности рождается двойственное отношение к ближнему — с одной стороны рабское, с другой — тираническое. Сатанинская ложная свобода вместо того, чтобы принести человеку ожидаемое освобождение, предает его тирании падшей природы и рабству смерти. Избрав путь "отцеубийства" и насилия над Богом и Его заповедью, человек заражается тиранической психологией, превращается в самовлюбленного тирана, жаждущего эгоистичного обладания всем, что его окружает. Раб и тиран одновременно, раб и бунтовщик перед сильным, тиран для слабого (по сути тирания — оборотная сторона рабского бессилия), человек начинает создавать свои собственные авторитеты, своих богов по своему "образу и подобию". Согрешив, человек не только нарушил заповедь Божию, но породил в себе ложную идею, ложное представление о Боге. В действительности ложная идея о Боге и есть цель и суть сатанинского обмана. Отсюда человеческое падение становится и падением "Бога", то есть падением тех богов, которым человек поклоняется, в человеческом сознании Бог перестает быть тем, что Он есть в действительности, и не может больше оставаться для человека с таким сознанием нормальным Отцом, но становится "отцом-садистом"; человек теперь способен быть только рабом или бунтовщиком, "отцеубийцей". Таким образом, отношения Бога, природы (мира) и человека превращаются в судорожную борьбу за власть. Этот отцеубийственный дух неизбежно кладет свой отпечаток на все человеческие отношения, на всю историческую действительность до сего дня. Эдипов комплекс — лишь одно из проявлений, один из ядовитых цветов, проросших из мрачного подземелья "отцеубийства", совершенного в раю. Отсюда возникла ложная идея, что Бог, общество, власть, государство, учитель, отец — авторитеты, подавляющие человеческую личность и вызывающие бунт против себя.

3. В то же время, если речь идет о бунте против такого Бога, и такого рода авторитета вообще, этот бунт оправдан, потому что направлен против ложного "Бога". Непроницаемая греховная тьма помрачила созерцание истинного Бога, и Его место заняли идолы, в самой природе которых заложено насилие. Бунту такого характера истинный Бог неизвестен, а причиной такого бунта, может стать именно подсознательная жажда Его. Поэтому злоупотребление идеей Божества и создание авторитетов по ее изуродованному "образу", так же как и все преступления, совершаемые в угоду такому псевдобожеству, и раньше и теперь приводили к атеизму как форме протеста против ложной веры, но в этом протесте одновременно содержалась и тайная апофатическая жажда встречи с истинным Богом. Такое "отцеубийство" в действительности — странный, болезненный поиск исстрадавшимся человеком потерянного небесного Отцовства, потому что человек осколками своего исконного здравомыслия понимает, что опустевший Божий престол не может быть занят никакими идолами и полубогами.

4. Именно такой вечно "неизвестный", непознанный Бог, Его Отцовство, созерцание и ощущение Которого было помрачено грехопадением, — в центре новозаветного благовествования. Богочеловек Христос открывает Отца Своего и Отца нашего, раскрывает отношения Отца и Сына как давно забытые отношения Бога и человека, человека и человека. Поэтому Церковь Богочеловека, Церковь Сына Единородного есть Церковь и Отца нашего небесного, и Церковь Святых Отцов — Кто знает Меня, знает и Отца Моего (ср. Ин 8:19), и кто чтит Сына, чтит и Отца, пославшего Его (ср. Ин 5:23). Послал Меня живый Отец, и Я живу Отцем (Ин 6:57), Отец во Мне и Я в Нем, Видевший Меня видел Отца (Ин 10:38; 14:9).

Истина о Сыне как об Откровении Отца свидетельствует о том, что без проникновения в тайну Сыновства невозможно прозреть святотайну истинного Отцовства. Отцовство и Сыновство неразрывно связаны между собой в двуединой тайне. В человеческой исторической действительности они пребывают в непрерывном конфликте, часто отрицая и исключая друг друга. Почему тогда в Евангелии им придается такое исключительное значение? Потому что, без сомнения, в истинном отцовстве и сыновстве скрыты и открыты забытые законы жизни и бытия, нарушение которых искажает все в мире, но следование которым возвращает данную Богом гармонию.

Каковы же эти вечные отношения Отца и Сына, на которых почивают законы бытия? — Сын, вечное Слово Божие, открывает, с одной стороны, Свое единство с Отцом: Я и Отец — одно (Ин 10:30), с другой — являет чудную тайну Своего бесконечного смирения перед Ним и послушания Ему — Отец Мой более Меня (Ин 14:28). Открывая Свою вечную единосущность Отцу, Сын говорит: все, что имеет Отец, есть Мое (Ин 16:15) и снова, любовно прославляя Отца, добавляет: Мое учение — не Мое, но Пославшего Меня (Ин 7:16). Цель Его слов — доказать истинность Своего учения и Себя Самого как свидетеля об Отце, но еще и показать чудесную тайну вечного Отцовства — источника Своего вечного Сыновства и богочеловеческого учения. Подчеркивая волю Отца, Сын как бы затеняет Себя, отождествляя Свою волю с Его волей — ибо не ищу Моей воли, но воли пославшего Меня (Ин 5:30). Даже в минуты глубокой гефсиманской скорби и богооставленности Сын обращается к Отцу — Отче Мой! <…> не как Я хочу, но как Ты (Мф 26:39) и добавляет — Отче Мой! если не может чаша сия миновать Меня, чтобы Мне не пить ее, да будет воля Твоя (Мф 26:42). Верность Сына Отцу безгранична, в ней суть и полнота Его Сыновства. Отрицание воли Отца и Его Отцовства было бы для Него равносильно отрицанию Самого Себя, самоуничтожению.

Что открывается в этой верности Сына Отцу, в таких взаимоотношениях? Открывается то, что тайна Бога — в неизреченной тайне Любви. Только безграничная Любовь умеет говорить так, как говорил Сын о Своем вечном Отце. Главный закон всякой настоящей любви — в самоотречении и возвеличивании возлюбленного. Такому сыновству неизвестна борьба за власть, за превосходство, потому что одна власть Отца и Сына, и вся любовь Отца в Сыне, и весь Сын в Отце, от Отца и ради Отца. Любовь не ищет своего <…> не превозносится (ср. 1 Кор 13:5), ее сердцевина и суть в неизреченном всеприношении себя Другому — Отцу и всему тому, что от Отца и для Отца. Мы, люди, привыкли мыслить себя, оценивать свое достоинство категориями падшего человека, основанными на самоотчуждении, индивидуализме, расколе, самовлюбленности, в то время как Божественная Любовь, явленная в Сыне Единородном и Его Сыновстве, находит свою полноту и совершенство в Другом, перерастает Им в бесконечность, будучи равнозначной, единой и единосущной с любовью Отца, от нее рожденная и через нее изливающаяся в мир.

5. В таких Отцовстве и Сыновстве сокрыты радость и вечная тайна нашего человеческого бытия. Отношения эти — часть тайны Божественного Бытия, и в них мы должны искать и находить естественный ритм нашей жизни, дарованной нам Отцом через Сына в Духе Святом. Отцовство и Сыновство как личные свойства Отца и Сына, как образ Божественного существования, открываются в воплощенном Сыне как образе существования человека, созданного по образу и подобию Святой Троицы. И это совершенно естественно, потому что Святая Троица — Господь Бог наш животворящий и жизнь подающий, а не какая-то абстрактная идея или философская конструкция: в Ней тайна и источник всего, что на земле, в Ней эта тайна человеческих отцовства и сыновства, тайна человеческих отношений вообще.

Очень ясно говорит об этом боговдохновенный апостол Павел: Для сего преклоняю колени мои пред Отцем Господа нашего Иисуса Христа, от Которого именуется всякое отечество на небесах и на земле (Еф 3:14–15).

Земное отечество — отцовство — образ небесного, по нему и названное и в этом таинственном союзе нашедшее свое истинное раскрытие и воплощение. Как? — Единородный Сын, предвечно рождающийся от Отца, Которому все предано Отцом (Лк 10:22), становится, по тому же неизреченному закону любви, "нашим общим Отцом" (святитель Григорий Палама), рождая нас "водою и Духом", и благодатным единением в тайне Своего сыновства — усыновляет нас Богу Отцу. Облекаясь в Него, мы становимся Его братьями и сыновьями Отца по благодати. Поэтому Он не обращается к Отцу Отче Мой, как бы подчеркивая единственность Своего сыновства как вечного и личного Своего свойства, но обращается, уча и нас, Отче наш, даруя нам усыновление, чтобы мы были все едино, как едины Отец и Сын и Дух Святой (ср. Ин 17:11, 21–22).

6. В единстве Отца и Сына, в призыве к человеку быть все едино в Них силой Духа Святого, как и Они едины, открывается нам чудесная тайна Церкви как тела Христова и обиталища Святой Троицы. В Церкви это единство дано и задано. Дано, потому что вся она уже пронизана Божественной любовью и Святотроичным единством; задано, потому что она — таинственная "мастерская спасения", где в тайне усыновления (Гал 4:5) люди рождаются и перерождаются духовно, становясь едины в Боге. И все это не что иное как исцеление и спасение от отцеубийственного инстинкта, отравившего сознание и подсознание человека прародительским презрением отцовства, помрачившим их сыновство как единственно возможный образ существования.

О том, как Церковь дарит это отцовство, воспитывает для такого отцовства, вновь утверждает разрушенные человеческим эгоизмом святыни, чтобы человек мог духовно родиться, родиться в жизнь вечную, говорит все ее историческое существование и методология, ее богочеловечная позиция в мире. Церковное отцовство, каким бы оно ни было — отцовством Божиим, благодатным отцовством пророков, апостолов, святых, духовного отца, — никогда не было тираническим господством над человеческими душами и совестью, но всегда отцовством в муках рождения, неизреченного смирения и человеколюбивого жертвования себя другому. (О тайне отцовства подробнее в: Aperзu sur la PaternitЕ Spirituelle dans la tradition orthodoxe // Contacts. XIX ann!ee. № 58. 1967. P. 100–145)[1]. Рождение физическое — лишь бледный символ рождения духовного, и если в физическом рождении образуется нерасторжимая связь между отцом, который рождает, и сыном, который рождается, тем более это происходит в рождении духовном. Для того, чтобы оно состоялось, необходима общность, единение не только в славе Христовой, но и преимущественно в крестоношении, в распятии, в скорбном сошествии во ад. Только тот, кто станет причастником креста и славы Христовой, способен быть духовным отцом, причастником Божественного отцовства, и через это — единственным воистине родителем, заново рождающим человеческие души. Адам и Ева, нарушив заповедь, попрали крест и его тайну в стремлении к самообожествлению и власти над миром, толкнули мир и человека на путь безбожия и тиранического авторитета; Христос, новый Адам, почитанием Креста исполнил волю Отца Своего, стал Родителем и Воспитателем нового человечества, собранного и собираемого в единстве Отеческой рожденной, несотворенной Жизни и Любви, то есть собираемого в Отце через Сына Духом Святым. По Его примеру поступали и пророки, и апостолы, и святые, понимавшие авторитет, власть, отцовство, руководство, воспитание человека не как насилие и тиранию, но как крестную и воскрешающую любовь к нему; любовь, которая не ищет своего и не превозносится, но распинается и сораспинается с Христом. Поэтому только воистину христоподобные духовные отцы могут быть настоящими воспитателями и родителями душ своих духовных детей.

Одним из таких духовных отцов был апостол Павел. Во всем подражая Христу, переполненный материнской любовью, он говорит: Дети мои, для которых я снова в муках рождения, доколе не изобразится в вас Христос! (Гал 4:19); и добавляет: Ибо, хотя у вас тысячи наставников во Христе, но не много отцов; я родил вас во Христе Иисусе благовествованием (1 Кор 4:15). Но апостол Павел не стал неким новым "земным" отцом, земное отцовство Христос строго запретил: отцом <…> не называйте никого на земле (Мф 23:9). Апостол явил образ небесного отцовства, одного-единственного, стал его благодатным носителем в отличие от Сына Божия, Которому Бог Отец — Отец по природе. На эту разницу указывает Сам Христос, когда говорит — Иду к Отцу Моему и Отцу вашему. Как наследник Божий чрез Иисуса Христа (Гал 4:7) этого небесного отцовства, как христоносец и сын по благодати, Апостол открывает собой Отца, чтобы и мы, приняв в сердце Духа Святого, воскликнули Авва, Отче (Гал 4:6). И поэтому звучит его смелый призыв ко всем христианам — Будьте подражателями мне, как я Христу (1 Кор 11:1).

7. В этом благодатном единстве Божественного Отцовства и Сыновства находится источник нашего человеческого истинного богопознания, нашего образования и жизни по Богу, переданный от Отца вечному Сыну, от Сына — друзьям Его, Апостолам и святым, и через них — нашим отцам и нам. Эту тайну выражает Сам Христос в Своих евангельских словах: все предано Мне Отцем Моим; и кто есть Сын, не знает никто, кроме Отца, и кто есть Отец, не знает никто, кроме Сына, и кому Сын хочет открыть (Лк 10:22). Кому же Сын хочет открыть Свою тайну и тайну Своего Отца? — Только тому, кто уподобится Ему, то есть будет жить и поступать как Он, кто приобретет нрав Христов и Его образ бытия. Жертвенная любовь как искание своей полноты не в себе, но в другом — главное условие такого богочеловеческого бытия, принятого от Христа и через Его Церковь даруемого миру. В этом суть всякого настоящего отцовства и сыновства и всякого истинного авторитета. Истинным авторитетом может быть лишь тот, кто каждую минуту готов стать благоуханной жертвой за жизнь мира, тот, чьи сущность и содержание — самопожертвование. Авторитет, приносящий другого в жертву себе или использующий его без его свободного согласия как средство достижения пусть самой святой цели, неминуемо превратится в "отца-садиста", оставляющего в душах зловонные следы бесчеловечности.

8. Бесспорный факт: трагический кошмар современного мира, наполняющий сердца самых чутких людей нашего времени мрачными предчувствиями будущего, имеет свои корни, с одной стороны в объективированных общественных структурах, с другой — в бунте против них, выраженном самым радикальным образом в революционных потрясениях прошлого и нашего столетий. Начиная с французской революции, насилие получает нравственное оправдание, становится основным методом достижения свободы, братства и единства, то есть радикального преобразования мира и человеческого общества. Объясняя неизбежность исторических законов природным детерминизмом, необходимостью, обосновывая свободу сознанием этой исторической необходимости, многие современные революционеры приняли путь насилия и тирании как единственный путь к свободе и счастью. С религиозным фанатизмом эти "сознательные" счастливцы истории пытались уподобить "историческую закономерность" своему представлению о ней и о человеке как ее главном субъекте. Их методы (по духу) идентичны методам средневековой инквизиции, но куда более разработаны и эффективны. Во имя будущего спасения и счастья еще неродившегося человека в жертву приносятся миллионы конкретных, уже существующих личностей. Абсолютная свобода тех, кто сам провозгласил себя непогрешимой совестью истории, становится железным законом для всех, кто еще "не осознал" исторической необходимости. Поэтому очень часто самые рьяные борцы с насилием и несвободой становятся гробовщиками свободы, авторитетом со всеми особенностями "отца-садиста", который ради неродившихся еще детей пожирает уже существующих. И это неизбежно, потому что неуклонность и насилие могут породить только насилие, что очень ясно просматривается в новой волне современного организованного терроризма. И корень его — жажда освобождения от тотального принуждения, которое существует во всех структурах современного "буржуазного" общества. Не кроется ли за этой волной отчаянный крик нового обманутого поколения? Но поколения, которое в этом отчаянном бунте против всемогущества государства, школьной системы и других по своей природе подавляющих общественных структур впадает в ту же, столько раз уже совершенную ошибку — прибегает к насилию, оставаясь и дальше в демоническом заколдованном кругу "отцеубийства" и садистского отцовства. И все новые и новые поколения будут оставаться в этом безвыходном тупике до тех пор, пока не перестанут искать своей свободы с помощью насилия, перешагивающего через трупы.

Нужно признать, что большая часть вины за этот безысходный кошмар современного мира падает на христиан. Нередко в христианской практике злоупотребляли и искажали идею небесного отцовства. Много легче было использовать Бога как инструмент насилия над другими, превратить Его в земной авторитет, окутанный плащом устрашающей таинственности метафизических размеров, чем — а однажды это произошло в истории — свидетельствовать о Нем мученичеством и жертвенной любовью, как Агнец Божий, закланный за спасение мира! Только Агнец Божий, Богочеловек Христос, и освященные кровью Его — могут принести и приносят истинную свободу человеку и миру. Только одно насилие приносит свободу: насилие над своей ложной природой; и только одна жертва превращает человеческое общество в союз любви — приношение себя в жертву за других. Эта жертва — не самоуничтожение и не уничтожение других, но "обретение" себя и других в святотайне вечно даруемого отцовства и сыновства как тайне взаимного дара и вечного радостного единения силой Духа Святого. Между тем всякий раз, когда христиане оставляли этот узкий, радостно-печальный путь Агнца, заключая союз с "сильными" мира сего, воспринимая их методы, авторитеты и структуры, они оказывались в опасности свернуть на "широкий путь, ведущий в погибель", то есть путь принудительного воспитания и тирании над другими, рабства себе и своим страстям. На этом пути не только ближние, но и Сам Бог становится средством удовлетворения собственного эгоизма (Matic Vojin. Izmene dinamike odnosa prema autoritetu i njene posledice u okviru klinicke psihologije // Psihologija. God X. № 2. 1977. S. 6–9). Вместо того, чтобы быть тем, чем он в действительности является, искаженный Божественный авторитет превращается в средство принуждения и господства. Авторитет, лишенный своего истинного содержания, не в состоянии ни переродить, ни воспитать: он лишь способен создавать слепых, духовно искалеченных карликов.

9. Особенное значение сказанное приобретает для преимущественных носителей небесного отцовства в Церкви: епископа, пресвитера, духовного отца. Господь их оставил и поставил свидетельствовать Его вечное Отцовство и Сыновство, быть их носителями, воспитателями — для тайны Божиего жития — как критерий нашего человеческого существования. Славу, которую Бог Отец передал Сыну, Единородный Сын передал им (ср. Ин 17:8). В этом и заключена сама тайна Священного Предания: она — преемство в Церкви вечной славы Божией от отца сыну, так же, как ее передает вечный Отец Сыну Своему Единородному. Поэтому Церковь по своей природе — Церковь Святых Отцов, пророков, апостолов, епископов, преподобных и мучеников. Святые Отцы сами, своей собственной жизнью свидетельствовали Евангелие Христово и этим приобрели способность быть духовными родителями многих поколений. Таким благодатным свидетельством и явлением тайны небесного Отцовства и Сыновства на земле они делают Церковь живым союзом в Божественном смирении и любви. Они, духовно рожденные, не господствуют над душами насильно, но в муках рождают для Христа. Их воля едина с волей Отца небесного, их жизнь — с жизнью Его Сына Единородного, потому они, достигшие обожения, заслуживают безграничной любви и доверия к своей святой мысли, преображенной в богомыслие. К этому всех нас призывает Симеон Новый Богослов: "научимся искренней вере в Бога, нашим отцам и наставникам в Боге, чтобы иметь сердечное сокрушение, смиренный ум и душу, очищенную от всякого греха слезным покаянием", только так мы можем стяжать блага Божественного света и славы. (Symeon le Nouveau ThEologien. CathEchеses II // Sources ChrEtiennes. 104; CathEch. XVI, 155–160. P. 250)[2]. Святые Отцы свидетельствуют своим примером и опытом об одной истине: жизнь в Церкви, лучше сказать, сама суть Церкви — вера и смирение.

Вечный призыв Церкви, всего ее Предания, следовать примеру Святых богоносных Отцов, ни в коем случае не значит установление некого авторитета, стоящего между Богом и человеком; этот призыв не содержит требования буквального "цитирования" мыслей Отцов или внешнего подражания их делам. Доверие к ним и следование их примеру подразумевают веру в то, что Господь реально присутствует и действует в человеческих душах, во всей человеческой истории, что Он дивен во святых Своих, обитает в них. Они, скрываясь в своем святом смирении, дарят живого, "осязаемого" Бога и образ бытия по Богу. Чтобы на земле могла воплотиться любовь Отца и Сына и Святого Духа, чтобы люди могли стать едины, как и Бог един — в Церкви (а Церковью призван стать весь космос) должны существовать отношения смиренного приношения себя в дар другому, любовного взаимопроникновения и послушания, выраженных словами Христа не ищу Моей воли (Ин 5:30). В этом и есть глубокий смысл следования Святым Отцам: следование смиренным приношением себя в дар самих себя <…> и всей жизни Христу Богу. Как Отец не существует и не может существовать без Сына и Святого Духа, так и человек не может существовать без другого, без ближнего своего, живые без мертвых, сыновья без отцов, родители без детей. Святые Отцы как богоносцы и христоносцы открывают и воплощают эту соборную "онтологию" Церкви, пробуждают во всякой смиренной и верной душе живую память Церкви, помогают ей собрать в себе все историческое и вечное ее существо силой животворящего Духа. Дух Святой — даритель духовной власти, которая подает свободу в Истине, и никак не может быть носителем садистского авторитета. Святые Отцы собой открывают Бога, указывая на поклонение Его имени, которое над всеми именами. Сущность их власти и авторитета в том, что всем своим существом, каждым шагом они радостно восклицают: не нам, Господи, не нам, а имени Твоему! Носители Божественной красоты, красотой Божиего лика, отраженного в них, неизреченной Божественной добротой, пронизывающей каждое их деяние, незаметно и ненавязчиво предстают каждому духовно пробудившемуся человеку мерой его собственного совершенства, как его собственная, ему самому еще неведомая красота. В этом и заключена их родительская преображающая сила, то есть их благодатное отцовство — уподобление отцовству небесному.

10. Если же случится, что епископ, пресвитер, духовник, воспитатель перестают быть такими воистину святыми и духовными отцами, то есть в Боге переродившимися родителями, в муках рождающими своих духовных детей, тогда они могут пытаться прикрыть свое бессилие и бесплодие покровом доверенного им сана, то есть ложным авторитетом, насилием, принуждением и другими внешними эффектами. Это происходит и с любым другим авторитетом, родительским, воспитательным или общественным; тогда принуждение и господство над душами и совестью становятся неизбежны. Так небесное отцовство подменяется ложным, земным, насильственным по самой своей природе, основное свойство которого — уничтожение доверия и любви, рожденной от доверия как единственно здорового воспитательного климата, и человеческого общения в целом. Святая тайна духовного отцовства и святоотцовства подменяется тиранической опекой, из которой вырастают ядовитые цветы рабства, бунта и взаимного уничтожения.

11. Найти спасение от ложных авторитетов, от изуродованного отцовства возможно только вернувшись к истинному, забытому отцовству, принадлежащему Божественной природе и природе человека, созданного по образу и подобию Божию. Если бы Его не было, отцеубийство и следующее из него самоубийство стало бы последним словом в жизни и истории. Без вечного Отца человеческий эрос и сам человек в нем единосущны времени и через это — смерти: время делает смерть содержанием похоти, эроса и, следовательно, человека, который питается только им. Не случайно органическую связь эроса и смерти лучше всех почувствовал именно Фрейд (см. Marcuse H. Eros et Civilisation. Paris, 1968. P. 199–202). Только в сознании, в подростковом возрасте деформированном ложными идеями "страшного" Яхве, а также похоти как влечения к запретному плоду (ср. Быт 2:17; 3:6), порождающему смерть, миф о Эдипе мог приобрести такой масштаб, как во фрейдизме. Фрейдизм по своей сути есть новое согласие с дьявольской ложью о небесном Отце и покорность кровосмесительным объятиям смерти — матери-земли: все здесь соткано из похоти плоти, "похоти очес" (=эроса) и горделивого соперничества с так называемым "отцом-садистом". То же самое (с поправками) представляет собой и марксизм, он — побег от того же корня. Когда Маркс "бросает перчатку в лицо всему миру, желая свергнуть этого исполина-пигмея, чтобы затем, расхаживая по его развалинам, ощутить себя равным Творцу" (См. Клавель М. Величие Маркса // Вестник РХД. № 122. Париж, 1977. С. 94), он делает ничто иное, как попытку тем же магически-змеиным образом осуществить сатанинский план о мире и человеке. Его тайное, судя по всему, интимнейшее желание — "отменить Бога". "Объятый злобой, — вспоминает свою первую встречу с ним Энгельс, — он как будто хочет дотянуться до небесной скинии и разбить ее о землю" (Там же. С. 96). Очевидно, и Фрейд, и Маркс не ведают иного Бога, кроме страшного, для которого человек всегда лишь раб[3]. Отсюда произошел их бунт против Него и создание своего "бога" (libido, революция) по его "образу и подобию".

К сожалению, для них, так же как и для некоторых свидетелей новозаветных событий, тайна небесного отцовства и сыновства осталась непознанной по той причине, что и те и другие были глухи и слепы ко Христу, Который явил и даровал ее миру. А без Него насилие навсегда останется сущностью всякого земного авторитета и воспитания, на таком авторитете построенного. На кровавой сцене этого мира человек через тиранию смерти, которая таится в корне эроса и в самом homo economicus, приговорен к существованию, конец которому — уничтожение и небытие, а его исторический путь — всего лишь подготовка к ним. Это стало бы неизбежным, если бы не существовало духовного отцовства, освобождающего от тирании смерти, возводящего человека от раба в достоинство свободного чада Божия. Поэтому борьба против него — не что иное, как скрытая жажда самоуничтожения осуждением самого себя на эту тиранию смерти через тиранство над другими во имя общего будущего счастья. Чем сильнее будет эта борьба, тем большую беспомощность будет чувствовать человек и перед самим собой, перед извержением в себе примитивных начал, и перед внешним насилием, но и тем более небесное отцовство будет открывать ему свой свет, свет единственного спасения и полноты бытия. Оно — образ Божественного существования через наше приобщение к нему по примеру Святых Отцов — единственный образ существования разумной твари Божией. Только там, где оно воспитывается и воплощается, только там перестает существовать авторитет "отца-садиста", а человек из раба превращается в сына. "А как вы — сыны, то Бог послал в сердца ваши Духа Сына Своего, вопиющего Авва, Отче! Посему ты уже не раб, но сын; а если сын, то и наследник Божий через Иисуса Христа" (Гал 4:6–7). Наследник кого? — Наследник единого Отца и общник единственного отцовства, в котором все становятся едино в Отце и Сыне и Святом Духе.

Перевод с сербского С. Луганской

  1. См. также Эволюция образа Отца и христианская вера // "Альфа и Омега". 1999. № 3(21). — ^
  2. Русский перевод см. Творения Т. 1, 2 / Пер. . Свято-Троице-Сергиева Лавра, 1993; здесь Cath. II соответствует Слово 19(+3), Cath. XVI — Слово 86. — . ^
  3. Такое объединение Фрейда и Маркса (который был христианином по вероисповеданию) убедительно подчеркивает мысль автора об ответственности тех, кто ведает воспитанием, за деформацию образа Божия. — ^

"Конфликтология" преподобного аввы Дорофея Почему современен авва Дорофей. Протоиерей Михаил Дронов

Проблема конфликтов между людьми сегодня для психологов и социологов стоит на важнейшем месте. Условия сегодняшней жизни — это все ускоряющиеся ее ритмы и постоянное общение с людьми; общение пусть поверхностное, но со столь широким кругом людей, какой не могли и помыслить себе учители нравственности ни в IV, ни даже в XVIII веке. Однако все это вовсе не значит, что святоотеческие наставления для нас устарели.

Например, беседа О злопамятности преподобного аввы Дорофея[1], жившего в конце VI — начале VII веков, в общем-то предназначалась для монахов, как и все его поучения. Но по нескольким причинам она поразительно подходит сегодня для нас всех. Во-первых, сейчас нам особенно нужна его необычайная отеческая снисходительность к немощи новоначальных учеников. Во-вторых, для нас важна ситуация, в которой у аввы Дорофея возникала потребность давать именно такие наставления. Подобную ситуацию скопления большого числа людей, не связанных родственными узами или взаимоотношениями сверстников и в то же время постоянно общающихся между собой на основе взаимного равенства, тогда можно было встретить только в общем жительстве монахов.

В эпоху патриархального быта, которая, кстати, явные признаки своего отмирания стала подавать лишь каких-то 100–150 лет назад, жизнь людей была полностью замкнута на внутрисемейный круг и хорошо характеризуется известным афоризмом: "Мой дом — моя крепость". Так что тот тип социальных отношений, который тогда был исключением и встречался только в "киновиях" и "лаврах", населенных собравшимися туда для совместного духовного и телесного труда монахами, теперь стал повсеместной реальностью жизни. Теперь каждый человек не меньше половины своего времени проводит в "коллективе" людей, случайно оказавшихся вместе: группа детского сада; школьный класс; производственный коллектив; больничная палата; очередь; туристическая группа, — да мало ли еще что, всего не перечислишь. И везде человек так или иначе общается с окружающими "случайными" людьми, с которыми его сближает лишь общее дело или место.

Поэтому, как мы видим, поучения аввы Дорофея, возникшие в связи с проблемами взаимоотношений монашеской братии, через четырнадцать веков удивительным образом оказались актуальными для мирян в глобальных масштабах.

  1. . Душеполезные поучения и послания. Изд. 8-е. Свято-Троице-Сергиева Лавра, 1900. С. 99–105 (репринт: Тула, 1990). ^

Развитие "конфликта" по авве Дорофею

Речь пойдет не о семейных конфликтах, хотя их природа и механизм протекания сходны с прочими проблемами межличностных отношений. Родственность, однако, будь то близость супругов, отношения "отцов" и "детей" или взаимоотношение братьев и т. д., — это слишком глубокий и мощный фактор, который по своей природе гасит мелкие конфликты и как правило не дает им укореняться вглубь. Сегодня, когда одним из главных пороков общества признан страх вступать в глубокие межличностные контакты, когда люди предпочитают обходиться ритуальной ложью поверхностных полуконтактов, многие психологи говорят, что во взаимоотношениях близких людей конфликты — признак глубоких, искренних отношений. Избежать конфликтов все равно невозможно, но в их преодолении происходит более тесное единение людей. Что касается того, как их преодолевать, то путь, указанный аввой Дорофеем, одинаково подходит и для монашеской братии, и для сотрудников по работе или одноклассников, и для людей, связанных родственными узами.

Речь, однако, сейчас пойдет более всего об общении людей, объединенных весьма поверхностными связями, но в силу обстоятельств довольно тесно общающихся между собой.

"Случается, что между братиями произойдет смущение или возникнет неудовольствие…", — так обозначает авва Дорофей начало конфликта, не углубляясь в детализацию его внешних поводов. Далее он насчитывает четыре этапа развития конфликтной ситуации от случайной стычки до глубоко затаенного в душе зла — злопамятства, если конфликт зашел слишком далеко. Эти этапы:

1. смущение;
2. раздражительность;
3. гнев;
4. собственно злопамятность.

"Смущение" и "раздражение"

"Смущение" — это завязка конфликта, естественная реакция на "слово брата, — как пишет авва Дорофей, — нанесшего оскорбление". "Смущение же есть то самое движение и возбуждение помыслов, которое воздвигает и раздражает сердце", — в этом, согласно авве Дорофею, состоит начальный этап конфликтной ситуации.

Второй этап — раздражение; как его определяет авва Дорофей, — это "отомстительное восстание на опечалившего…". Чтобы точнее передать, в чем состоит раздражение, авва Дорофей находит еще другое его название: "Его также называют острожелчием (вспыльчивостью)".

В чем же состоит развитие конфликта на этом этапе? Смутившись, растерявшись в первый момент от неожиданно встреченного недоброжелательства, вслед за этим человек многократно "прокручивает" в памяти инцидент. При этом, разумеется, он начинает особо остро ощущать несправедливость того, "как со мной поступили", и разгоряченно перебирать в уме способы, которыми он "восстановит" справедливость. Авва Дорофей поясняет: "Если же ты будешь продолжать <…> раздражать и возбуждать сердце воспоминанием: "зачем он мне это сказал, я и ему скажу то и то"; то от сего самого стечения и, так сказать, столкновения помыслов согревается и разгорается сердце, и происходит воспламенение раздражительности, ибо раздражительность есть жар крови около сердца".

Не удовлетворившись собственным заключением сущности раздражения, преподобный Дорофей обращается к авторитету другого писателя-аскета, преподобного Марка Подвижника: "как сказал блаженный авва Марк: "злоба, питаемая помышлениями, раздражает сердце"".

Во что перерастает раздражение?

Итак, во что далее переходит раздражение? "Когда возгорится раздражительность, — объясняет переход от второго этапа состояния конфликта к третьему авва Дорофей, — если он <то есть брат> и замолчит, но будет продолжать смущаться и возбуждать себя, то он делается, как мы сказали, подобным тому, кто подкладывает дрова на огонь, и они горят, пока наконец образуется много горящего уголья, и это есть гнев".

После весьма красочного описания порывов ярости, сделанного в свое время святителем Григорием Богословом, когда "законы отметались в сторону, врага, отца, жену и родных — всех сметал стремительный поток…"[1], или же после описания гнева, оставленного святителем Тихоном Задонским, когда человек "негодует и шумит, клянет и ругает сам себя, терзает и бьет, ударяет по голове и лицу своему, и весь трясется, как в лихорадке"[2], показ гнева аввой Дорофеем может показаться слишком бледным.

Гнев авва Дорофей в сравнении с другими этапами развития злопамятности описывает наименее выразительно. Безусловно, на это есть свои причины. Прежде всего не требовалось в поучении к монахам, стремившимся контролировать каждый свой помысел (что, понятно, приходило не сразу), тратить время на борьбу с пороками, которых у них не было. Научиться держать себя в руках во внешнем поведении, — это первое, с чего начинал каждый из них еще в миру.

Ясно, что гнев учеников аввы Дорофея принимал иные, не столь ярко выраженные формы. Поэтому третий этап развития конфликта он обозначает, кроме "гнева", еще другим словом: "Раздражение же <…> обращается в дерзость". Значит, дерзость, то есть внутренняя решимость удовлетворить свою мстительность (неважно, будет ли она осуществлена), — это одна из форм гнева. Об этом особенно хорошо следует помнить нам, живущим в обществе, где также (правда, по другим причинам) слишком прямые проявления гнева считаются неприличными. Ярость и гнев в нынешнем "цивилизованном" обществе позорны не потому, что они по сути — покушения на заповедь "не убий", а потому что открывают постыдную слабость характера… А вот дерзость, то есть внутренне контролируемый гнев, в наше время почитается прямо-таки доблестью.

Однако человек, одержимый любой формой гнева, как подчеркивает преподобный Дорофей, претерпевает тяжелые мучения духа, он не свободен, он "побеждается сею страстию…", то есть страдает…

  1. Творения. Репринт. Т. 2. Свято-Троице-Сергиева Лавра, 1994. С. 200. ^
  2. (Симфония по творениям св. Тихона Задонского. Сост. архим. Иоанн (Маслов)). МДА, 1981. С. 429–430. ^

В чем состоит "злопамятность"?

"Случается, что, когда между братиями произойдет смущение или возникнет неудовольствие, — показывает развитие конфликтной ситуации авва Дорофей, — один из них поклонится другому <прося прощения>, но и после сего продолжает скорбеть и иметь помыслы против брата. Таковый не должен пренебрегать сим, но пресечь оные вскоре, ибо это есть злопамятность!". Итак, злопамятность, — это неизжитое, затаившееся в душе зло на человека. Злопамятность мучит и изматывает прежде всего самого того, в чьей душе она поселилась. Все взаимоотношения с "предметом" мстительной памяти отравлены немирным состоянием духа. Человек и хотел бы освободиться от этого огорчающего его чувства, да не так-то это просто!

Проявления злопамятности, описанные аввой Дорофеем, опять воспринимаются очень современно:

"Воздать же злом за зло можно не только делом, но и словом, и видом <…> случается, что кто-либо одним видом, или движением, или взором смущает брата своего; ибо можно и одним взглядом или телодвижением оскорбить брата своего <…> Другой <…> в сердце своем имеет неудовольствие на брата своего и скорбит на него".

"Другой <…> если услышит, что кто-нибудь оскорбил того в чем-либо, или его побранили, или уничижили, и он радуется, слыша это <…> Другой <…> не радуется и благополучию его; но если видит, что того прославляют и тому угождают, то он скорбит…".

"Иной <…> через несколько времени <после примирения, если> тому опять случится сказать что-либо оскорбительное для него, то он начинает вспоминать и прежнее, и смущаться не только о втором, но и о прежнем".

Кроме некоторого сходства "той" и нашей ситуацией, между начинающими учениками аввы Дорофея и средним "воспитанным" человеком сегодня есть и принципиальное различие. Те пришли в монастырь, чтобы освободиться от обуревающих их страстей, а наш современник едва ли задумывается, что сам глубоко страдает от мстительности и злопамятности. К подобным страстям современные люди относятся в большинстве своем как к одной из своих естественных потребностей: возникло чувство голода — надо поесть; появилось мстительное желание — надо отомстить…

Не так воспринимали страсти тогда. Новоначальные приходили к опытным старцам с вопросом жизни и смерти: как освободиться от этой муки ада, постигшей душу еще в земной жизни… Но и ответ не был "легким рецептом успеха", какие нам отовсюду навязывают сегодня. "Посему и говорю вам: всегда отсекайте страсти, пока они еще молоды <…> потому что иное дело вырвать малую былинку, и иное — искоренить большое дерево", — так поучал авва Дорофей.

Преодоление конфликтов

Легче всего со страстью злопамятности бороться в самом начале: остановить себя на уровне "смущения". Как это можно сделать? Самый простой способ, как говорит авва Дорофей, когда между братиями произойдет смущение или возникнет неудовольствие, — попросить прощения. Что показательно, преподобный даже и не собирается уточнять, кто именно должен это сделать — тот ли, кто оказался причиной этого "неудовольствия", или "пострадавший". Ясно, что искать виноватого — тупиковый путь, пострадавшим считает себя каждый. "Один из них, — просто говорит авва, — поклонится другому, прося прощения…". То есть тот, кто первый заметил в своем сердце смущение, тот и должен поспешить первым от него освободиться.

Обобщая еще раз, как преодолеть конфликт на первом этапе, авва Дорофей заключает: смущение, "если хочешь, можешь удобно погасить, пока оно еще не велико, молчанием, молитвою, одним поклоном от сердца". "Ибо если кто-либо в начале смущения <…> поспешит укорить себя и поклониться <ближнему, прося прощения>, прежде нежели разгорится раздражительность, то он сохранит мир".

Но вот самый начальный момент упущен. "Былинка" смущения (то есть момент, когда мучительная впоследствии страсть только зарождается), прежде чем была замечена, все же успела вырасти и грозит превратиться в укоренившееся дерево злой страсти! Тем не менее, все же еще остаются средства освободиться от него, хотя это потребует большего труда. Наука о духовной жизни аввы Дорофея поможет определить, на каком этапе, какими средствами следует противостоять развивающейся страсти.

Какие усилия потребуются, чтобы побороть эту страсть на этапе "раздражения"? Это совсем не простой вопрос, ведь как можно на самом деле вдруг остановиться, когда все в тебе "закипает", когда все раздражает тебя в человеке, повергшем тебя в смущение? Каких-то специальных рецептов на этот счет авва Дорофей не дает, но одно слово, сказанное даже как бы вскользь, очень точно выражает смысл усилия над собой. "Когда возгорится раздражительность", человек должен замолчать, то есть усмирить бурю внутри себя, найти силы вернуться к внутреннему миру в душе.

Простить и примириться…

Однако возможна и такая ситуация: охваченный обидой человек "замолчит, но будет продолжать смущаться и возбуждать себя…", — рассматривает дальнейшее развитие страсти авва Дорофей. Обиженный действительно внешне держит себя в руках, чтобы не наговорить лишнего, но душа не обрела умиротворения. Какими усилиями возможно бороться с "гневом", выросшим из раздражения и укрепившимся в душе?

Увы, каких-то "чудодейственных" средств, "снимающих" гнев механически, без тяжело дающихся внутренних усилий, здесь нет. Если так, то куда должна направляться внутренняя борьба с гневом? То, что в этом случае советует преподобный, также не ново и уже знакомо. Надо примириться. То есть действительно, на самом деле принять в свое сердце человека, который вызвал в душе бурю негодования.

За этим стоит глубочайший акт общения личности человека с иной личностью. Человек, ощущающий в себе неисчерпаемую красоту образа Божия (а на интуитивном уровне свое "величие" чувствуют все) должен признать такую же личностную глубину в другом человеке. Он должен признать в нем такую же богоподобную личность, какой ощущает себя сам, признать, что Бог любит и его крестной голгофской любовью как всякого человека. Он должен почувствовать, насколько не соответствует его мелочный гнев величию того, против кого он вспыхнул. И должен, как говорит авва Дорофей, отдать искренний поклон прощения… И тогда кровоточащая рана страсти, образовавшаяся в его собственной душе, будет уврачевана.

"Пролить кровь свою…"

Но и здесь остается опасность. "Иной <…> сделав поклон, исцелил этим гнев, — продолжает авва Дорофей, — …была у него рана, и он приложил пластырь <…> Но она еще не совершенно зажила". От малейшего прикосновения рана возобновляется. И тогда "огонь" раздражения и гнева может перегореть в "золу" злопамятности.

Злопамятность тем и опасна, что в ней нет столь остро переживаемого смятения, которое нельзя не заметить, в ней, напротив, всегда остается "ровный" фон болезненной ненависти. К ней человек может привыкнуть, может ее не замечать и не помнить, но как только на горизонте общения появится тот, кто явился предметом этой "злой памяти", она сразу же даст о себе знать…

Такую страсть, ставшую уже привычной частью тебя самого, труднее всего изгнать из своей души. И здесь преподобный авва Дорофей прямо предупреждает, что от злопамятности "человек не освободится, если не прольет крови своей". Что это значит, в чем должна состоять борьба со страстью злопамятности? Предстоит действительно тяжелая борьба, если потребна сила духа воина, продолжающего сражение, несмотря на ранения, — "проливающего кровь свою".

Но по сути дела и в этой борьбе трудно усмотреть что-то "особенное" и героическое. Это обычная борьба с привычкой, требующая постоянного неусыпного внимания к себе, чтобы ей противостоять. Это внимание к тому, какие чувства проносятся в моей душе, открытой, как поле, всем ветрам и непогодам… Авва Дорофей поэтому и говорит, что усилия против злопамятности заключаются в старании "не питать ни одного помысла в сердце своем…".

Если извлечь максимальное назидание из сравнения страсти с раной на теле человека, то злопамятность — рана, слегка зажившая лишь на поверхности. Поэтому "…так должно подвизаться, — учит преподобный, — чтобы очистить совершенно и внутренний гной <…> Молясь от всего сердца об оскорбившем…". Вот теперь указано точное средство! Это молитва. Человек ставит себя перед судом Божиим. Он сознает безмерность Божией любви к себе и также к тому, из-за которого в силу мелочных, ничтожных причин сердце наполнилось тьмой огорчения, лишилось света и радости любви Божией… "Таким образом человек и молится за брата своего, а это есть знак сострадания и любви, — поучает авва Дорофей, — и смиряется, прося себе помощи, ради молитв его: а где сострадание, любовь и смирение, что может там успеть раздражительность, или злопамятность, или другая страсть?".

Смущение "дымится и бросает искры…"

Как опытный наставник, авва Дорофей знает, что объяснить что-либо на словах, особенно если это — внутренний опыт сопротивления искушениям, очень трудно и даже совсем невозможно, если у человека нет хоть сколько-нибудь похожего собственного опыта. Он просто не поймет, о чем идет речь! Поэтому процесс развития злопамятности в человеческой душе авва Дорофей иллюстрирует параллелью, взятой из обыденности, с которой знакомы все.

Первый этап конфликта — смущение — авва Дорофей сравнивает с раскаленным угольком, какой можно выгрести из догорающего костра. Даже самый крошечный тлеющий уголек может послужить причиной большого пожара: "Кто разводит огонь, тот берет сначала малый уголек: это слово брата, нанесшего оскорбление". Погасить эту искру пока еще совсем не трудно, да она и сама быстро погаснет, если не попадет в горючее вещество: "Если бы ты перенес малое слово брата твоего, то погасил бы, как я уже сказал, этот малый уголек". Но если вместо того, чтобы дать искре погаснуть самой, бросить ее в легко воспламеняемый материал, то от нее разгорится (пока еще слабый) огонек: "Если же будешь думать: "зачем он мне это сказал, и я ему скажу то и то, и если бы он не хотел оскорбить меня, он не сказал бы этого, и я непременно оскорблю его", — вот ты и подложил лучинки, или что-либо другое, подобно разводящему огонь, и произвел дым, который есть смущение".

Итак, когда солома или дерево начали тлеть и дымиться от упавшей искры, но еще не воспламенились, это в образной системе аввы Дорофея — смущение: "оно начинает, как мы сказали, дымиться и бросать искры…".

Для этого этапа развития греха авва Дорофей приводит и другой, уже упоминавшийся, весьма убедительный пример из окружающей природы: "…отсекайте страсти, пока они еще молоды <…> иное дело вырвать малую былинку, и иное — искоренить большое дерево".

Кто подкладывает дрова в огонь…

Если первый этап развития конфликта авва Дорофей сравнивает с тлеющим угольком, попавшим в воспламенимую среду, то нетрудно угадать, о чем он будет говорить дальше. Однако опытный наставник улавливает и эту тень разочарования на челе ученика, отгадавшего весь замысел. От пламени, оживляющего очаг или взметнувшегося над костром, он вдруг переходит к жару совсем другого рода: "…от сего самого стечения и, так сказать, столкновения помыслов согревается и разгорается сердце, и происходит воспламенение раздражительности…". "Не увлекайся и не забывай, — как бы говорит он, — что и "искра смущения", и "огонь в сердце", да и само слово "раздражительность" — это только метафоры, словесные модели духовных состояний, которые иначе чем через внешние аналогии и не передашь…".

"Вот как происходит раздражительность… — продолжает он. — Если же ты продолжаешь смущать и смущаться, то уподобляешься человеку, подкладывающему дрова на огонь и еще более разжигающему его…".

"Также когда возгорится раздражительность, если он и замолчит, но будет продолжать смущаться и возбуждать себя, то он делается, как мы сказали, подобным тому, кто подкладывает дрова на огонь…".

Итак, раздражение — это когда искру смущения раздувают и разгорающийся огонь снабжают "топливом". Но это еще не все: далее на третьей стадии последует гнев: что же приводит к нему? "Если же ты продолжаешь смущать и смущаться, то уподобляешься человеку, подкладывающему дрова на огонь и еще более разжигающему его, отчего образуется (много) горящего уголья, и это есть гнев". Все те же "дрова", тот же горючий материал, подбрасываемый в тлеющее раздражение, приводит к тому, что "полыхнет" пламя гнева!

Что служит топливом для возгорания гнева? Из слов аввы Дорофея явствует, что "когда возгорится раздражительность, если он <брат> и замолчит, но будет продолжать смущаться и возбуждать себя, то он делается, как мы сказали, подобным тому, кто подкладывает дрова на огонь, и они горят, пока наконец образуется много горящего уголья". "Горючее" гнева — все те же смутительные помыслы, распаляющие в душе эту страсть.

А чтобы еще раз подчеркнуть, что гнев, как всякая страсть — болезненное, мучительное состояние, авва Дорофей обращается к иной параллели, не связанной с развернутой метафорой возгорания пламени из искры. Гнев он сравнивает с раной на теле человека: "…была у него рана, и он приложил пластырь (то есть сделал поклон), и <…> исцелил рану, то есть гнев…".

Что приходит на смену "пламени"

Метафора разгорания конфликта из "искры" смущения в "пламя" гнева, казалось бы, исчерпана: что может быть страшнее бушующего пламени? что еще может быть после него? Однако авва Дорофей находит меткое соответствие и для последней стадии, для злопамятности: "…как горящее уголье, когда оно угаснет и будет собрано, может лежать несколько лет без повреждения, и даже, если кто польет его водою, оно не подвергается гниению: так и гнев, если закоснеет, обращается в злопамятность…".

Из уже упоминавшегося "медицинского" сравнения страсти с раной преподобный Дорофей также выводит развернутую аналогию. Гнев не может слишком долго держать человека в возбуждении. Даже если он не искоренен совсем, состояние вражды принимает другие, более "спокойные" формы. Тот, в чьем сердце поселилась злопамятность, "…подобен человеку, имеющему рану и положившему на нее пластырь, и хотя он в настоящее время заживил рану, и она заросла, но место еще болезненно; и если кто-нибудь бросит в него камешком, то место сие повреждается скорее всего тела и тотчас начинает источать кровь. То же самое претерпевает и оный человек: была у него рана <…> Но она еще не совершенно зажила; есть еще остаток злопамятности, который составляет верхнее закрытие раны, и от него удобно возобновляется вся рана, если человек получит хотя легкий ушиб".

Единственная цель, с которой авва Дорофей и выстраивает поэтапное развитие страсти, и проводит детальные аналогии — вооружить учеников знаниями, как проще победить искушение: "Вот, вы слышали, что такое начальное смущение и что раздражительность, что такое гнев и что злопамятность <…> Посему и говорю вам: всегда отсекайте страсти, пока они еще молоды…".

Строение 8-го поучения аввы Дорофея. Сколько раз нужно услышать урок, чтобы его усвоить

"Искусством из искусств" называет преподобный авва Дорофей труд человека над своей душой.

Этап В чем состоит Чем прекратить Сравнение
смущение слово брата (оскорбление); возбуждение помыслов молчание, молитва, поклон от сердца малый уголек; подкладывание лучинок к угольку до появления дыма; уголек дымится, бросает искры; "малая былинка"
раздражительность отмстительное восстание на опечалившего; замолчать, перестать смущаться и возбуждать себя воспламенение; подкладывание дров в огонь
"острожелчие", раздражение и возбуждение сердца воспоминанием;
вспыльчивость "жар крови около сердца"
гнев "продолжать "пролить кровь много горящего угля;
(страсть, смущаться и свою"; рана
"дерзость") возбуждать стараться не питать ни одного помысла в сердце своем;
себя" молиться за обидчика, то есть проявить к нему сострадание, любовь и смирение;
"очистить внутренний гной зажившей сверху раны"
злопамятность скорбь и помыслы против брата; молчание, молитва, поклон от сердца угасшие уголья, которые могут сохраняться несколько лет;
(страсть) воздавание злом за зло: делом, словом, видом, взглядом, неудовольствием на брата в сердце своем; не совсем еще зажившая рана, которая возобновляется даже от легкого ушиба;
злорадством, отсутствием радости от благополучия обидчика, огорчением от его успеха; "большое дерево", которое трудно искоренить
при повторном оскорблении после примирения — смущение также и о прежнем

"Какой человек, желая научиться искусству, постигает его из одних слов?", — задает вполне риторический вопрос наставник и сам же отвечает на него: "Нет, сперва он работает и портит, работает и уничтожает свое дело; и так, мало-помалу, трудами и терпением научается искусству <…> А мы хотим искусству искусств научиться одними словами, не принимаясь за дело".

Но без слов тем более не обойдешься. Прежде чем ученик загорится желанием "попробовать" самому, он должен глубоко проникнуться содержанием урока, полностью усвоить (то есть сделать "своим") урок во всех деталях. Современные педагоги-методисты и психологи разрабатывают новые дидактические методы, пытаясь нащупать педагогические технологии, которые бы при минимальном усилии ученика давали максимальный эффект усвоения. И здесь еще раз приходится убедиться, что новое — это хорошо забытое старое. Многие из тех приемов, приоритет открытия которых присваивают нынешние ученые, применял в VI в. авва Дорофей в форме, доведенной до совершенства.

Если подсчитать, сколько же раз на протяжении Поучения о злопамятности авва Дорофей воспроизводит процесс развития этой страсти, то обнаружится весьма солидное число — десять. Этого более чем достаточно, чтобы хорошо его запомнить, даже не прилагая особых усилий. Да и красивое число 10, особенно в то время, когда более, чем сейчас, придавали значение равновесию частей внутри текста, играло свою роль. Однако, зная точно все законы восприятия смысла людьми, чтобы не наскучить им, авва Дорофей все время варьирует четырьмя этапами развития злопамятности. Все четыре этапа вместе он дает только трижды, остальные семь раз недостает какого-то одного или даже двух из них. Так что получается, что смущение и раздражение упомянуты из десяти всего по 7 раз, а гнев и злопамятность по 8 раз. Все эти числа, с точки зрения тогдашней эстетики, также носят печать совершенства.

Если посмотреть на то, какие этапы и когда пропускает автор, то и здесь обнаруживается определенная закономерность. Первый раз, представляя все развитие, он пропускает первый этап — смущение: "мы не только не оставляем раздражительности и гнева, но и предаемся злопамятности".

Второй раз, соответственно, пропускает второй этап — раздражение — и только третий раз авва дает все полностью, но в обратной последовательности, что вполне логично, поскольку сразу определяется степень тяжести каждого из этапов: "…ибо иное злопамятность, иное гнев, иное раздражительность и иное смущение". В четвертый раз он пропускает не только четвертый этап — злопамятность, но и третий — гнев, который, против ожидания, не выпал в предыдущий третий раз: "Смущение же есть то самое движение и возбуждение помыслов, которое воздвигает и раздражает сердце. Раздражение же есть отомстительное восстание на опечалившего". А в следующий, пятый раз, видимо, чтобы все же точно выдержать принятый принцип, он опускает только один последний этап — злопамятность.

Такое скольжение пропущенного этапа в результате придает всему поучению вид нисходящей лестницы (если, конечно, его содержание откладывается в голове в виде зрительно формируемой схемы). Это — лестница, уводящая в преисподнюю ада…

Лестница, ведущая на дно ада (по 8-му поучению аввы Дорофея)

1. раздражение гнев злопамятность
2. смущение гнев злопамятность
3. смущение раздражение гнев злопамятность
4. смущение раздражение
5. смущение раздражение гнев
6. смущение раздражение гнев злопамятность
7. смущение раздражение гнев злопамятность
8. гнев злопамятность
9. смущение гнев злопамятность
10. раздражение злопамятность

Наконец, только в шестой раз, как бы открывая ученикам всю схему, которую они и так уже восстановили для себя из фрагментов, он дает точную последовательность четырех этапов: "ибо если кто-либо в начале смущения <…> поспешит укорить себя <…> Гнев, если закоснеет, обращается в злопамятность". И тут же еще раз повторяет все четыре этапа для закрепления: "Вот, я вам показал различие: понимаете ли? Вот, вы слышали, что такое начальное смущение и что раздражительность, что такое гнев и что злопамятность", — это седьмое по счету повторение всего развития страсти.

Оставшиеся три упоминания сконцентрированы в основном на последних этапах. Дважды авва Дорофей пропускает смущение и раздражение, один раз — гнев и ни разу не упускает злопамятности.

Восьмой раз он пропускает оба первых этапа: "исцелил этим гнев, но еще не подвизался против злопамятности". А последние два раза — по одному из них. Девятый — есть смущение, но нет раздражения; десятый — наоборот, раздражение есть, нет смущения, отсутствует также и гнев: "где сострадание, любовь и смирение, что может там успеть раздражительность, или злопамятность, или другая страсть?".

Из этого видно, что авва Дорофей, чтобы достичь усвоения нравственного урока, "задействовал" сразу несколько уровней интеллектуально-духовной работы. Когда решается вполне рассудочная задача — уловить схему повествования, то умственное напряжение при этом делает человека более восприимчивым к решению духовной задачи — противостоянию страсти. При этом, как говорят современные педагоги, ученик все время остается в "ситуации успеха": степень сложности интеллектуальной задачи такова, что она не отпугивает ученика, но напротив, стимулирует к решению.

Протоиерей Михаил Дронов "Не противься злому…"

1. Экзегеза Нагорной проповеди и законы логики

Возникновение в конце XIX в. в России социально-философского движения толстовства активизировало изучение новозаветных текстов, содержащих основы христианской нравственности. В частности, анализируя нравственное учение графа Л. Н. Толстого, протоиерей Александр Смирнов, доцент богословия Казанского университета, обратил внимание на невинное по существу, но тем не менее имевшее место противоречие в экзегетической традиции Нагорной проповеди. Он приводит две выдержки из авторитетного и весьма распространенного толкования на Евангелие от Матфея епископа Михаила (Лузина).

Первая относится к истолкованию Мф 5:17 (Не думайте, что Я пришел нарушить закон или пророков: не нарушить пришел Я, но исполнить): "Христос пришел на землю, — пишет епископ Михаил, — чтобы на Нем исполнилось все ветхозаветное слово Божие, и чтобы раскрыть, осуществить и утвердить всю силу Закона и пророков; показать истинный смысл и дух всего Ветхого Завета".

Вторая относится к истолкованию Мф 5:38–39 (Вы слышали, что сказано: око за око и зуб за зуб. А Я говорю вам: не противься злому…): "Весь закон был сенью будущего; когда наступило само тело, сень утратила свое значение, но вместе с тем осуществилось то, на что указывала сень, отменен изветшавший Завет, но заменен совершеннейшим, которого он был только тенью"[1].

Таким неосознанным противоречием, основанным на стремлении раскрыть пасторологические импликации двух мест евангельского текста, погрешал не один только владыка Михаил. Протоиерей А. Смирнов приводит аналогичную пару цитат на Мф 5:17 и Мф 5:38 из "Православного собеседника" за 1855 г.: "Господь пришел осуществить, раскрыть, утвердить всю силу Закона и пророков"; "Господь подобно Царю, имеющему власть изменить и вовсе отменить прежние законы, прямо от Своего лица делает дополнения к ветхозаветным законам, а у некоторых из этих законов, взятых в своей букве, даже совсем отнимает обязательную силу".

Налицо нарушение второго закона формальной логики: "Нельзя утверждать какое-либо положение и отрицать его одновременно". Господь пришел на землю, чтобы раскрыть, осуществить и утвердить всю силу Моисеева закона, с одной стороны, а с другой стороны, Он пришел для того, чтобы отменить его. Обвинение настолько серьезно, что есть необходимость основательнее рассмотреть этот вопрос. Есть ли здесь противоречие?

Для традиционного христианского сознания абсолютно ясно, что в первом случае речь идет о сущностном укоренении в бытие Господом Иисусом Христом словесного, по существу демагогического, закона, об осуществлении этого закона в Голгофской Жертве любви. А во втором — всего лишь о конкретном выражении смысла Закона, то есть любви, в формах, доступных общественному сознанию. Поэтому для человека, воспитанного в глубокой христианской традиции, никакого нарушения логики здесь нет: речь идет о разных онтологических уровнях. Но для светского мироощущения, сложившегося в эпоху Просвещения, была напрочь отсечена онтологическая глубина христианства и осталась только система моральных предписаний.

Для христианской доктрины очевиден тот факт, что нравственность вторична, а религия первична. Тем не менее в XVIII в., в эпоху Просвещения, Кант объявил об обратном, о первичности нравственности. Чтобы понять, как на почве христианской философии могла произойти корректировка фундаментальных позиций вплоть до утверждения обратного, необходимо обратиться к истории.

Кант вырос в питательной среде протестантизма, которому Реформация дала облегченный вариант христианства. Христианство в Реформации было освобождено от аскетики, тяготившей плоть. И хотя протестантизм провозгласил и возвращение к духовному отношению человека к Богу, и личную веру, тем не менее от всего догматико-нравственного учения Западной Церкви остались лишь поверхностные правила, которые в конечном итоге были объявлены главной сущностью христианства.

Протестантизм в свою очередь был подготовлен общеевропейским Ренессансом. Гуманизм Возрождения явился фактическим отрицанием первородного греха. Это был призыв к естественной нравственности. Главным пафосом своеобразной энциклопедии ренессансного гуманизма, какой стала книга "Гаргантюа и Пантагрюэль" францисканского монаха Франсуа Рабле (1494–1553), был призыв любоваться естественным человеком: все естественное не безобразно.

Для развития русского богословия трудно переоценить то формирующее влияние, которое на него оказали Просвещение и "западный плен", сковавший русское богословие несколько раньше — в эпоху барокко. Термин Просвещение утвердился после выхода в свет в 1784 г. статьи Канта "Что такое просвещение?" Идеи этого движения, которое ставило целью преодоление с помощью разума тьмы невежества, легко переступали границы государств и широко распространились в интеллектуальных слоях Европы.

Для литературы Просвещения было характерно нравоописание: зарисовки быта и особенно нравов людей и в значительной степени — нравоучительство, морализаторство. Основной художественный стиль Просвещения — классицизм (происходит от латинского слова "образ", "образец"; смысл названия в том, что классицизм принимает за образец формы и образы античной языческой культуры).

Просвещенческое морализаторство оказало огромное влияние не только на литературу и театр в России, но и на духовную жизнь, в первую очередь на церковную проповедь второй половины XVIII и начала XIX вв. Помимо светских писателей Ломоносова, Фонвизина и др., некоторые идеи Просвещения можно встретить, например, у архиепископа Феофана Прокоповича.

Митрополит Платон (Левшин), энергичный администратор, пастырь, глубокий богослов и талантливый проповедник, также оказался под воздействием просвещенческих воздействий морализаторства. Митрополит Платон жил в сложных условиях триумфального распространения идей Вольтера и атеистических философов и, хотя он не мог или не считал полезным вступать с ними в прямую полемику, его магистральной богословской темой оставалась апология основных христианских истин. В связи ли с апологетической окраской своей проповеди, или под гипнозом морализаторского века, митрополит Платон в нравоучении исходит не из идеальных требований христианства — самоотречения, преданности Богу, но из реального состояния своей столичной паствы, и пытается нравственные истины христианства приблизить к ее пониманию естественной нравственности[2].

Признак XVIII в. — нравоучительство — отразилось и на литературной деятельности святителя Тихона Задонского. Но его творения — совсем иного духа, они заряжены духом святоотеческим. Его нравоучение — это не теоретизация морали, не просвещенческое "моралите", оно основано на глубоком знании паствы и растворено болезнующей пастырской любовью.

По накатанным рельсам из XVIII в. в XIX была перенесена инерция восприятия христианства в качестве исключительно нравственного императива. Безразличие к сущностным основам религии укоренилось в образованных слоях общества, сделалось еще более глубоким. Однако во второй четверти XIX в. в богословии и проповеди возникает сильная ответная реакция на просвещенческую секуляризацию сознания. Во многом заслуга в этом принадлежит все тому же Московскому митрополиту Платону. Это были первые плоды реформированной им системы духовного образования. Питательной средой возрождающегося православного богословия в России было изучение и, главным образом, перевод святоотеческих творений, предпринятый духовными академиями с начала XIX в.

Церковную проповедь захватывает мощная волна богословской тематики. В центре внимания вновь Божественное Лицо Спасителя, Его Жертва за жизнь мира. В церковной проповеди тенденции насаждения морали гуманизма вновь уступают место идеалам жертвенной любви. Среди проповедников новой генерации были святитель Филарет (Дроздов), архиепископ Иннокентий (Борисов), архиепископ Димитрий (Муретов) и другие.

Интерес к святоотеческой аскетике начал пробуждаться в Русской Церкви в некоторой части монашества только в 20-х годах XIX в. Так, благодаря переводу святоотеческих творений, которые были начаты духовными академиями, Русская Церковь вновь открывает для себя идеалы духовной жизни, которые были растеряны за петровский и екатерининский XVIII в. Главными действующими лицами этого процесса были прежде всего святители Игнатий и Феофан, а также оптинские старцы. Вместе с возвращением аскетической практики ими фактически было возвращено сознание онтологической укорененности христианской нравственности.

  1. . Отношение евангельского нравоучения к закону Моисееву и учению книжников и фарисеев по Нагорной проповеди Иисуса Христа. Казань, 1894. С. 7–9. ^
  2. См. . Проповедь — опосредованная интерпретация Евангелия // Поиски духовной выразительности в русской проповеди. Доклад на III международной научно-богословской конференции, посвященной 1000-летию Крещения Руси. Ленинград, 31.01-5.02.1988 г. ^

2. "Не противься злому" и социальные течения на рубеже веков

Секуляризация общества, начавшаяся на Западе в XV–XVI вв. и в России в XVIII в., привела к одинаковым результатам. И на Западе, и в России после того как христианство в сознании значительной части людей было сведено к нравственной системе, перестали понимать Нагорную проповедь, увидели в ней противоречие, которое как-то надо было разрешить. И решалось мнимое противоречие между подтверждением Ветхого Завета и его отвержением (Мф 5:38–39) в основном за счет принесения в жертву Ветхого Завета в пользу Нового. Но на деле это приводило к далеко идущим последствиям: отрицанию Ветхого Завета с одной стороны и произволу по отношению к Новому — с другой.

Среди социальных религиозно-нравственных движений, возникших на основе односторонних нравственных выводов из Нагорной проповеди, прежде всего следует упомянуть пацифизм. Название происходит от латинского слова pacificus — "миротворческий, мирный". Пацифистские установки о непротивлении злу были выдвинуты в некоторых протестантских сектах, таких как меннониты, квакеры и др. В контексте общей истории Реформации это связано с появлением так называемых "свободных церквей".

Движение Реформации на Западе, проходившее под знаменем освобождения личной веры из-под церковной опеки, а христианина — от клерикальной структуры Рима, в конечном итоге привело к возникновению национальных Церквей, возглавляемых главами государства. Некоторые протестантские деноминации, которые в XVII–XIX вв. отделились от официальных государственных Церквей в Голландии, Англии, Шотландии, Швеции и др., объявили себя негосударственными, свободными церквами. Поэтому первым проявлением клерикального пацифизма был протест против превращения Церкви в один из административных департаментов государства, а в ХХ в. к этому добавился еще призыв к антимилитаризации.

Социальный пацифизм — это движение, возникшее в Европе (особенно в Германии) перед второй мировой войной, которое приняло значительный размах после ее окончания. Движение социального христианского пацифизма выросло в основном из движения свободных мирных Церквей. Его невозможно привести к обобщенным формам, оно представлено множеством отдельных разрозненных выступлений, имеющим различные мотивы и даже разную идеологию. При этом, естественно, главным лозунгом является Мф 5:39 — Не противься злому.

Главная форма мирного сопротивления пацифистов — отказ от военной службы, от работы на военных заводах, ненасильственное, мирное сопротивление тотальному злу в виде государственной милитаризации.

Упомянутое в начале этой статьи толстовство выросло в социальное движение благодаря авторитету великого писателя и учителя жизни, которым пользовался граф Лев Толстой. В своих публицистических произведениях последних лет Толстой обратил внимание на противоречие двух вышеназванных мест в Нагорной проповеди, каким оно предстает в традиционной, сделавшейся привычной экзегезе. Из двух никак, по его мнению, не совместимых положений Нагорной проповеди Толстой отверг первое, обвинив официальное христианство в измене Христовым идеалам и приверженности ветхозаветному законничеству.

Программа социального протеста Толстого, однако, была еще шире. Он протестовал против светского общества и государственной Церкви, призывал к уклонению от общественных обязанностей и "обезжизненных" церковных обрядов. Протест писателя Толстого был воспринят некоторыми поклонниками его таланта, и так в среде ищущей интеллигенции возникло движение, целью которого стало преобразование общества.

Учение толстовства основывается на принципах: 1) всеобщей любви, 2) непротивления злу насилием и 3) нравственного совершенствования. Эти три принципа толстовцы приняли в качестве основного инструмента для религиозно-нравственного совершенствования индивидуумов и преобразования общества в целом.

Активность толстовцев проявлялась в антиобщественном поведении: отказ от уплаты налогов, от несения военной службы. В позитивном плане их активность проявлялась в организации производственных общин — коммун, которые получили название "культурных скитов". В 80-х годах XIX в. культурные скиты возникли в Тверской, Симбирской, Харьковской губерниях и Закавказье, но вскоре распались. Идеи толстовства распространились далеко за пределы России, они нашли своих сторонников в Китае, Индии и других странах.

Безусловно и то, что идеи Толстого не только влияли на регионы традиционной древневосточной философии, но во многом формировались под влиянием восточной мудрости. Толстой тридцать лет трудился над созданием своего религиозного мировоззрения, изучал Конфуция, Зороастра, Марка Аврелия[1], находился под большим влиянием трудов йога Вивекананды[2]. В этом отношении представляет интерес фигура Николая Рериха, трансплантировавшего свой мощный талант художника и мыслителя на индуиcтскую почву. Рерих входил в кружок интеллигенции, в начале XX в. вращавшейся вокруг Толстого.

Переписку с Толстым вел также известный индийский философ, политический и государственный деятель, автор идеологии ненасильственной национально-освободительной борьбы Махатма Ганди. С Толстым Ганди переписывался в начальный период своей деятельности, когда он в 1893 г. был вынужден покинуть Индию и по 1914 г. находился в Южной Африке[3].

Для ХХ в. Ганди был уникальным философом — он был не только мыслителем-теоретиком, но своей жизнью осуществлял проповедуемую им философию. Сделавшись главой государства, он не изменил простоте своего быта, и оттого, что не имел телохранителей, был убит наемником.

Исходные принципы гандизма, разумеется, возникли на почве совсем иной религии и этнической культуры. Основы принятой им морали Ганди заимствовал из джайнизма — одной из древнейших индийских религий. Главная идея джайнизма — ахимса — воздержание от любого физического вреда живым существам. Сторонники этой религии нередко даже не носят одежды, "одеваются воздухом", часть из них носит белые одежды. Однако в требование ахимсы входит также воздержание от духовного вреда. Согласно учению как джайнизма, так и Ганди, для соблюдения ахимсы, то есть непричинения боли и зла, требуется правдивость и храбрость, источником которых является любовь[4]. Один из наиболее крупных современных исследователей философской мысли В.Ф. Асмус усматривает в выработанной Ганди программе влияние идей толстовства[5]. И это вполне понятно. При всем отличии религиозно-этнической почвы толстовства от индусских философских традиций, учение русского графа для молодого Ганди могло послужить прецедентом, толчком для создания собственной программы социальной деятельности, которая по внешним проявлениям оказалась конвергентной толстовству.

Лев Толстой не был ни философом, ни тем более богословом, он был скептически настроен ко всякому научному философствованию. Рассмотрение онтологических и гносеологических проблем Толстой отбрасывал как ненужное. Фактически он уклонялся от философии как таковой и был убежден, что современная наука и культура утратили свое подлинное назначение. Толстой признавал право на существование только за нравственно-этической проблематикой гуманитарной культуры.

Главной философской ошибкой Толстого поэтому было то, что в последний период жизни он принялся обобщать свое литературное творчество; в качестве материала для философствования он использовал собственные же прозаические произведения. В результате этические компоненты, надерганные Толстым из разных философских систем, так и не сложились в целостную доктрину.

Социальные выводы, которые Лев Толстой сделал из собственных художественных наблюдений и обобщений, представляют поэтому исключительно литературный интерес. В 60-е годы (роман "Война и мир") Толстой идеализировал патриархальный быт. В 70-е ("Анна Каренина") — критиковал институт брака, чиновничество, духовенство. В 1887–1889 гг. ("Крейцерова соната") осуждал светское общество, искусство, отношение к браку. В рассказе "После бала" протестовал против рекрутчины, армейских порядков. 90-е гг. (роман "Воскресение") — это критика судопроизводства, "женский вопрос", идея возрождения через сострадание и личное самопожертвование. Наконец, в последних произведениях "Исповедь", "В чем моя вера", "Не могу молчать" от художественного языка Толстой прямо переходит к чистой публицистике, излагает свое кредо и делает выводы из жизненного опыта, воплощенного в его романах:

1. отвержение смертной казни;

отказ от всякого рода запланированных, организованных форм войны; более того — отрицание армии и военной службы, что в конечном итоге означает отказ от защиты Отечества;

отношение ко всякой власти как к злу, идеи уничтожения государства в любых его исторических формах, идеи анархизма.

Основное содержание учения Толстого, таким образом, — это проповедь социального сектантства. Толстой рекомендовал пассивно, миролюбиво уклоняться от государственных обязанностей, от института брака, от Церкви. Так, герой его пьесы "Живой труп" Федя Протасов уходит от жизни, уклоняется от общественных, семейных и социальных связей.

Не заботясь о создании целостного философского учения, Толстой произвольно рассматривал самые общие понятия, такие как добро и зло. От них он отсек как онтологический, так и гносеологический уровень анализа, оставаясь в плоскости чисто этической, а реально — на уровне бытовой житейской трактовки. Толстого нисколько не занимал вопрос, какие онтологические выводы последуют из тех нравственных положений, которым он учил.

Однако его этические идеи, спроецированные на философскую онтологию, порождают далеко идущие выводы. Во всяком случае, непротивление злу в любой форме — полная социальная пассивность — имеет смысл лишь в том случае, если зло обладает равноправным бытием наряду с добром, если зло является некоей самостоятельной сущностью.

Так в результате этика Толстого в качестве фундамента под собой может иметь лишь нравственный и онтологический дуализм добра и зла, характерный для гностицизма и манихейства.

Как художник Толстой безусловно остро переживал человеческие страдания, происходящие от зла, в котором мир лежит (1 Ин 5:19). Самое естественное движение, порыв души, уставшей от страдания и зла — это стремление освободиться, уйти от него. Для христиан единственный путь от зла — путь в Церковь. Этот путь был хорошо известен Толстому, но комплекс бессмысленной обиды и гордости не позволил ему простить Церкви несовершенств ее земного существования и в ней обрести свободу от порабощения злом.

С другой стороны, слава непревзойденного литературного исполина и мудреца искушала его все же вести поиск иных, — нецерковных и нехристианских, — путей избавления от зла. Искушение не только самому найти выход из плена зла, но возглавить общечеловеческий исход, было слишком велико. И Толстой начинает мыслить себя создателем качественно нового учения, более совершенного, чем христианство.

5 марта 1855 г. он записал в своем дневнике: "Разговор о божественном и вере навел меня на великую, громадную мысль, осуществлению которой я чувствую себя способным посвятить жизнь. Мысль эта — основание новой религии, соответствующей развитию человечества, религии Христа, но очищенной от веры и таинственности, религии практической, не обещающей будущее блаженство, но дающей блаженство на земле"[6].

Отсюда казалось бы странная прихоть Толстого — сделать собственную редакцию Евангелия, почему-то на грубом, просторечном языке. Отсюда же — составление сборников мыслей (по большей части своих) для чтения на каждый день года. И отсюда — самое главное — новое моральное требование, превосходящее, на взгляд Толстого, христианскую этику, являющееся следующей ступенью после нее. Все это — результат того, что Толстой осознал себя основателем новой нравственной религии — толстовства.

  1. . Свет незримый // Мистическая трилогия. Т. 2. Изд. 2. Пг., 1915. С. 297. ^
  2. Там же. С. 235. ^
  3. Толстой // ФЭ. Т. 5. С. 244. ^
  4. Ганди // ФЭ. Т. 1. С. 321. ^
  5. Толстой // ФЭ. Т. 5. ^
  6. Цит по: . "Богоискательство" и богоборчество Толстого // ЖЗЛ: Прометей. М., 1980. С. 115. ^

3. Богословская полемика с толстовством

Социальное течение толстовства, появившееся в конце XIX в., естественно, вызвало соответствующую реакцию богословской мысли в России. Почти каждый архиерей в своих проповедях в той или иной степени касался вопроса об учении Толстого[1]. Однако богословский разбор и научная критика этого движения представлены были весьма нешироко[2]. Анализ богословской полемики профессоров духовных академий с идеями непротивления злу открывает весьма интересную картину. Противоречия между Мф 5:17 и 5:38–39 разрешаются исходя из противоположных позиций. Первая — подтверждение безусловного единства Ветхого и Нового Заветов и вторая — идея безусловной новизны новозаветной этики по сравнению с ветхозаветной.

Сторонники первой позиции по сути дела не углубляются в сущностный смысл двух сообщений Нагорной проповеди, но стремятся найти объяснение открывшемуся формальному противоречию все в той же горизонтальной формальной плоскости. На этих позициях стоял, в частности, протоиерей Александр Васильевич Смирнов, доцент, а впоследствии профессор Казанского университета, который собственно первым начал богословскую критику толстовства[3].

Формальное противоречие между Мф 5:17–18 (Не нарушить пришел Я, но исполнить) и Мф 5:33–34,38-39,43–44 (Вы слышали, что сказано… а Я говорю вам…) — протоиерей Александр объясняет историческими аргументами, тем, что Христос цитирует и отменяет в данном случае не Моисеев закон, а учение книжников и фарисеев, исказивших этот закон[4].

Свое объяснение протоиерей Александр аргументирует, во-первых, тем, что в Нагорной проповеди оценка Христом нравственности книжников и фарисеев по контексту непосредственно связана с другим сообщением, где Христос противопоставляет слышанное народом от учителей иудейских тому, что говорит народу Он Сам. Без каких-либо логических переходов сразу вслед за негативным упоминанием книжников и фарисеев (Мф 5:20) следует Мф 5:21–22 — Вы слышали, что сказано древним… а Я говорю вам… (Слышали, разумеется, от книжников).

Второй аргумент протоиерея Александра Смирнова и состоит в том, что жители Палестины, за исключением узкого круга книжников, не знали грамоты. Как пишет евангелист Иоанн Богослов, книжники сами о народе говорили так: "Этот народ невежда в Законе, проклят он" (Ин 7:49). Поэтому народ знал Закон только в пересказе учителей-талмудистов.

В-третьих, во фразе: "Вы слышали, что сказано древним…" (εκούσατε ότι ε΄ρρήθη τοι̃ς άρχαίοις) протоиерей Александр Смирнов особо обратил внимание на слово ότι — "что". "Что" здесь вовсе не местоимение, как это можно понять из синодального перевода (что именно сказано), но — союз "что", в значении "будто". Именно в этом значении недвусмысленно прочитывается церковнославянский перевод: "Слышасте, яко речено бысть древним…" То есть речь идет не о содержании сказанного, а о самом факте передачи этого содержания через устную речь.

И, наконец, последний аргумент, представленный протоиереем Александром Смирновым, состоит в том, что в позднейшей еврейской письменности выражения, подобные рассматриваемому: "вы слышали…" всегда указывают не на письменный источник, а на устную передачу информации.

Будучи объективным исследователем, протоиерей Александр Смирнов приводит все возможные контраргументы на свои доводы. Во-первых, против того, что книжники искажали Закон, можно возразить, что они могли цитировать только сам Закон. Это подтверждается в первом Евангелии словами Христа: Итак, все, что они велят вам соблюдать, соблюдайте… (Мф 23:3).

Протоиерей Александр находит возможность отклонить это возражение благодаря другим евангельским свидетельствам об учительстве вождей иудейских. Христос Сам обличал книжников и фарисеев в том, что они закон о клятве дополнили своим учением о клятвах позволительных и непозволительных (Мф 23:16–23). Это значит, что книжники все же допускали далеко идущее расширительное истолкование Закона. Об этом же свидетельствует евангелист Марк: И сказал им <Христос>: хорошо ли, что вы отменяете заповедь Божию, чтобы соблюсти свое предание (Мк 7:9). Наконец, Христос с полной определенностью говорит о том, что книжники совсем не понимали значения Закона Моисеева: "слепые вожди слепых…" (Мф 15:14).

Второй контраргумент против своего объяснения формального противоречия в Нагорной проповеди, найденный протоиереем Александром Смирновым, — это возможное предположение, что Господь цитирует Закон в его мертвой букве, так, как его понимали книжники, и противопоставляет этой мертвой букве высшее духовное понимание Закона. Протоиерей Александр указывает на слабые места и этого контраргумента.

Во-первых, если Христос цитирует букву Закона, то Его цитаты должны быть тождественны с ветхозаветными текстами. Но в Пятикнижии нигде нет заповеди об убийстве, клятве, ненависти к врагам в том виде, в каком их приводит Христос, цитируя услышанное народом от учителей.

Во-вторых, Христос, цитируя Закон, не мог воспроизводить его только в мертвой букве, если кроме этой буквы в нем содержался еще и дух. Христос не мог воспроизводимому по букве Закону противопоставлять Свое духовное наполнение, умалчивая об уже имеющемся. И вообще, — спрашивает протоиерей Александр, — в чем различие между буквой и духом? Почему убийство — буква, а не враждуй на брата твоего в сердце твоем (Лев 19:17) — дух? Почему запрещение прелюбодеяния — буква, а не желай жены искренняго твоего — дух?

С этих формальных позиций, базирующихся на схоластическом тезисе единства Ветхого и Нового Заветов, объясняет противоречие в Нагорной проповеди один только протоиерей Александр Смирнов.

Подмеченное Толстым противоречие с противоположных позиций — позиций безусловной новизны новозаветного нравственного учения по сравнению с ветхозаветной этикой, то есть с позиций онтологической укорененности христианской нравственности, в русской богословской литературе объясняет несколько авторов. Большинство из них (случайное это совпадение или нет) — так же, как и профессор-протоиерей Александр Смирнов — воспитанники Казанской Духовной Академии или ее преподаватели. Однако остается неразрешенной загадкой тот факт, что никто из коллег протоиерея Александра Смирнова нигде не упоминает предложенной им версии решения вопроса. Интересно и то, что сам он за десять лет до этого выпустил свою первую книгу о Нагорной беседе, где истолковывал два вышеприведенные места Нагорной проповеди в традиционном духе, то есть на формальном уровне противоречиво, и сам себя критиковал за это во второй публикации.

Разрешение противоречия, увиденного Толстым в Нагорной проповеди, с позиций онтологической укорененности новозаветной нравственности предложили: Феодор Троицкий (1889)[5], который был библиотекарем Казанской Академии и выпустил свою книгу еще за пять лет до второй книги протоиерея Александра Смирнова; епископ Иннокентий (Кременский) (1915), который окончил Казанскую Академию за два года до выхода книги протоиерея Александра в 1892 г.[6], С.М. Зарин, профессор и ректор Санкт-Петербургской Духовной Академии (1915)[7].

Сторонники решения вопроса о Нагорной проповеди на уровне онтологической природы новозаветного нравственного учения Христа в стихе 17: не нарушить пришел Я, а исполнить, естественно, в качестве ключевого слова выделяют "исполнить". Свою задачу они видят в объяснении смысла, который заключен в этом слове.

Всего насчитывается три различных прочтения слова "исполнить".

Первое прочтение — буквальное, ограниченное тем формальным уровнем, который оставался непреодолимым для секулярного сознания и, в том числе, для последователей Л. Н. Толстого. "Исполнение всякой правды" — это добровольное подчинение всем предписаниям Закона и обычаям современников, что подтверждается также вербальной параллелью из слов Христа, обращенных к Иоанну Крестителю (Мф 3:15)[8].

Второе прочтение за "исполнением" Закона в значении исполнения его религиозно-нравственных предписаний видит сущность ветхозаветного Откровения — любовь к Богу и ближним, как определил Сам Христос (Мф 22:37–40). В Ветхом Завете этот нравственный закон был раскрыт преимущественно с отрицательной стороны — был объявлен запрет на все, что несовместимо с ним. Однако выход за пределы области запретного, естественно, не означает гарантированное попадание в область сущности Закона — любви. Поэтому исполнением Закона в полном смысле может быть только исполнение любви. Любовь как положительная творческая сила заповеди, безусловно, предусмотрена Законом, но реально еще никем не исполнялась[9]. Первым на деле исполнил закон любви Христос, совершив акт безграничного самопожертвования, и, таким образом, воплотил Закон в бытие, придал ему качество онтологичности, бытийности, реальности.

Архиепископ Иннокентий (Кременский) предпринял попытку отыскать онтологический смысл слова "исполнить" на лингвистическом уровне. Исполнение он понимает практически в противоположном обычному значению смысле. Из всего диапазона значений слова πλερόω "исполнять, осуществлять, восполнять" — архиепископ Иннокентий останавливается на последнем значении. Христос восполнил несовершенный нравственный Закон учением о любви. Епископ Иннокентий пишет, что Нагорная проповедь отменяет Десятисловие, но отменяет, углубляя, расширяя и сообщая полноту положительного содержания[10].

Возможность не формального, а сущностного прочтения Мф 5:17, на которую указывали русские библеисты, — это их главный аргумент в полемике с толстовством.

И, наконец, третий, типологический уровень прочтения этого слова: исполнение Закона и пророков — значит, что сбылись все прообразовательные пророчества о Мессии[11].

  1. См., например, Поучение в Великий Четверток (Против графа Л. Толстого) // Поучения. Т. 2. Одесса, 1890. С. 176–186; Смерть графа Л.Н. Толстого. ("Мои Дневники". Вып. 1) // Троицкое Слово. 1910. № 1-50. С. 148–173. ^
  2. Безусловный интерес представляет недавно выпущенная книга "Духовная трагедия Льва Толстого" (М., 1995), в которой содержатся документы, касающиеся отношения Церкви к Толстому, отзывы современников, суждения духовенства, историков и филологов. Не утратили своего значения для анализа толстовства и "Три разговора" Вл. Соловьева, и работа И. Ильина "О сопротивлении злу силою" (см. Путь к очевидности. Сборник. М., 1993). — . ^
  3. . Отношение евангельского нравоучения к закону Моисееву и учению книжников и фарисеев по Нагорной проповеди Иисуса Христа. Казань, 1894. ^
  4. Там же. С. 11–16. ^
  5. . Нагорная беседа Иисуса Христа. Казань, 1889. ^
  6. . Нагорная проповедь Христа Спасителя. Астрахань, 1915. (В 1900 г. становится инспектором Казанской семинарии, в 1908 — епископом Кинешемским, викарием Костромской епархии, в 1911–1917 — он епископ Царевский, викарий Астраханской епархии, скончался после 1918 г. при неизвестных обстоятельствах.) ^
  7. Закон и Евангелие по учению Господа. Пг., 1915. ^
  8. Там же. С. 24–27. ^
  9. Там же. С. 29–30. ^
  10. ). Нагорная проповедь Христа Спасителя. С. 82. ^
  11. . Закон и Евангелие по учению Господа. С. 21–23. ^

4. Патристическая и научная экзегеза Мф 5:39

Русские библеисты конца прошлого — начала этого века, получившие от Толстого стимул к анализу ключевых мест Нагорной проповеди, по сути дела повторили основные позиции патристической экзегезы. Их анализ отличается от святоотеческого по большей части лишь тем, что опирается не на духовные интуиции, но на филологический и историко-критический инструментарий.

Во-первых, слова Нагорной проповеди Не противься злому (Мф 5:38–39), принятые в качестве основного девиза пацифистами и толстовцами, в патристической экзегезе традиционно понимаются как запрет мести. Таков прямой, буквальный смысл этих слов, обращенных Христом к народу с возвышенности на берегу Геннисаретского озера.

Отсылая к ветхозаветным юридическим реалиям, истолковывает это место, например, преподобный Исидор Пелусиот (V в.): "Закон мерою наказания полагает равенство страдания, позволив обиженным делать столько же зла, сколько сами потерпели, чтобы предотвратить злое дело опасением потерпеть то же самое <…> Евангелие кротостью страждущего препятствует пороку простираться далее <…Отмщение> было не прекращением прежних дурных дел, но вызовом более ужасных, когда один раздражался и делал зло вновь, а другой усиливался отомстить за старое и не знал никакого предела во зле…"[1].

Точно так же понимали 39-й стих 5-й главы Евангелия от Матфея в XIX в. в России святые отцы, участвовавшие в преодолении схоластических стереотипов, как, например, святитель Игнатий (Брянчанинов): "Господь воспретил мщение, которое было установлено Моисеевым законом и которым за зло возводилось равным злом. Оружие, данное Господом против зла — смирение"[2].

Исторический буквальный смысл Мф 5:38–39 русскими библеистами понимается так же, как и в святоотеческой экзегезе, как запрет мести, разрешенной в Ветхом Завете по закону возмездия (jus talionis) в размере, равном причиненному злу.

Ф. Троицкий, углубляясь в этимологию и семантику глагола "не противься" (μή άντιστη̃ναι, то есть "не ставь против"), разъясняет: "…не ставить против зла, которое на противоположной и параллельной стороне, того же зла на своей стороне, на своей линии, но — ставить <…> совершенно иное: "…обрати… другую""[3].

Епископ Иннокентий (Кременский) передает семантический объем глагола άντιστη̃ναι "противиться" через синонимический ряд: возражать, воздавать равным за равное, отвечать, возвращать удар, взаимно вредить, причинять страдание в возмездие за страдание[4].

Профессор Зарин разбирает эту проблему на уровне библейского мышления. В религиозно-этическом учении пророков он выделяет два основных понятия: "правда" и "милость". В Ветхозаветной этике конфликт милости и гнева разрешается безучастным правосудием: "око за око и зуб за зуб". В противоположность законническому принципу Христос провозглашает новое начало отношений[5].

Если прямой, буквальный смысл евангельского непротивления злу — отказ от законного права возмездия, то патристика эксплицирует из этой заповеди обширное нравственное и аскетическое учение. Для святых отцов непротивление злу — это прежде всего средство борьбы со злом. И выражается оно в первую очередь в христианском смирении.

"Если кто-нибудь станет тебе строить козни и делать зло, — предупреждает святитель Иоанн Златоуст, — будь выше этих стрел, потому что не переносить зло, а делать зло — вот что действительно значит страдать от зла"[6].

Русский святитель Тихон Задонский в XVIII в. развивал учение о смирении как борьбе со злом, уже обобщая большой отеческий материал: "Кроткий и тихий муж, не подающий повода для гнева, не только не зажигает огня вражды, но и зажженный погасит, согласно словам Златоуста: "Нет ничего сильнее кротости". Как вода погашает загоревшийся огонь, так и слово, сказанное с кротостью, погашает душу, горящую гневом сильнее огненной печи. Снисходить же гневающемуся и ярящемуся и удаляться от очей его — это значит как бы разбрасывать горящие дрова далеко одно от другого, чтобы каждое в отдельности полено скорее погасло. Поэтому-то апостол и поучает: Дайте место гневу (Рим 12:19), то есть снисходите, уступайте, удалитесь немного от разгневанного лица. Святой же Василий Великий, спрашивая, что значит: "дайте место гневу", отвечает: Не противьтесь злому, или же так: когда преследуют вас в этом городе, бегите в другой".

"Также и святой Григорий говорит, — продолжает святитель Тихон Задонский, — "Гневных мы лучше всего исправляем тем, что в момент возмущения их гневом уклоняемся от них". Святой же Амвросий говорит, — приводит он еще одного церковного учителя, — "Оружие праведного заключается в том, чтобы победить, уступая, подобно тому, как искусные в стрельбе имеют обыкновение, убегая, сильнее ранить преследующих их". Поскольку же любящий врага своего гасит яростный огонь его гнева молчаливой кротостью, как водою, и снисходительностью, как разбрасыванием горящего вещества, то, значит, он есть чудотворец, погашающий силу огненную"[7].

Святитель Феофан Затворник, великий учитель аскезы XIX в., специально заостряет смысл заповеди. Не противиться злому (Мф 5:39) значит — отдать себя в жертву своенравию и злобе людской. "Но этак и жить нельзя? — продолжает он. — Не беспокойся. Кто эту заповедь дал, Тот же есть и Промыслитель и Попечитель наш. Когда с полной верой, от всей души пожелаешь так жить, чтобы не противиться никакому злу, то Господь Сам устроит для тебя образ жизни, не только сносный, но и счастливый. К тому же на деле бывает так, что противление больше раздражает противника и побуждает его изобретать новые неприятности, а уступка обезоруживает его и смиряет. От того бывает, что претерпи только первые натиски злобы, — люди сжалятся и оставят тебя в покое. А противление и месть разжигает злобу, которая от одного лица переходит в семью, а потом из поколения в поколение"[8].

Аскетический смысл непротивления злу, широко разрабатывавшийся в патристической дидактике, только слегка, мимоходом, затрагивается научной библеистикой. Например, попутно брошенная фраза в комментариях к первому Евангелию священника М. Фивейского: "Христос в действительности указывает способы не непротивления, а противления злу терпением и кротостью"[9].

Если смирение до некоторой степени является пассивным средством борьбы со злом, то христианская жертвенная любовь — активное, "наступательное" оружие против зла. Воздаяние добром за зло — это одна из основных тем святоотеческого нравоучения. Во всяком случае, ее раскрытие, например, преподобным Пименом Великим, является общим местом для аскетической проповеди: "Зло не уничтожает зла. Но, если кто делает тебе зло, тому ты делай добро, чтобы добрым делом уничтожить злобу"[10].

Особенно часто призывает исполнять заповедь жертвенной любви великий учитель христианской нравственности святитель Иоанн Златоуст: "Если ты исполняешь заповедь любви к врагам, то пребываешь с Богом"[11]. "Бог оказывает благодеяния Своим врагам делом, а ты совершай их по крайней мере словом, — молись за врага; таким образом ты уподобишься Отцу твоему, Который на небесах"[12]. "Когда захватишь врага в свои руки, старайся не о том, чтобы отомстить ему и осыпать тысячами ругательств, а о том, чтобы расположить его к себе услужливостью, чтобы довести его до кротости и до тех пор не отставай делать все и увещевать, пока своею кротостью не победишь его жестокости"[13].

Преподобный Симеон Новый Богослов, византийский отец XI в., известный своим созерцательно-мистическим богословием, даже выстраивает подробную градацию уровней исполнения заповеди непротивления злу:

"Одно дело не печалиться и не гневаться при бесчестиях, поношениях, искушениях и другое — желать их и благодарить, когда они случаются.

Одно дело — молить Бога о тех, кто причиняет это, другое — прощать, и третье — запечатлевать в уме лицо каждого из них и целовать их бесстрастно, как искренних друзей своих со слезами чистой любви — так, чтобы на душе не было совершенно никакого знака оскорбления или страсти.

Еще больше всего сказанного, когда кто в самое время искушения такое же имеет расположение и к тем, которые поносят его в лицо или клевещут на него, и ко всем другим, кто или осуждает его, или презирает, ставит ни во что, или плюет в лицо, еще и к тем, что притворяется друзьями, а тайно действует против него, — и это не утаивается от него, но он это знает.

Из этого опять высшее и совершеннейшее без сравнения есть, мне кажется, то, если человек совсем забывает искушение, которое претерпел, и никогда не вспоминает тех, кто его опечалил <…> но относится к ним как к своим друзьям без всякого различения <…>

Все это дела и совершенства мужей, ходящих во свете. Те же, кто чувствует, что они далеки от таких порядков и правил жизни, пусть не обольщаются и не обманывают себя, но знают достоверно, что они ходят во тьме"[14].

Святитель Игнатий (Брянчанинов), так же, как и преподобный Симеон, разделяя степени совершенства, говорит, что любовь к врагам есть та высшая ступень в лествице любви к ближнему, с которой мы вступаем в необъятные чертоги любви к Богу.

Вторая ключевая позиция в истолковании Мф 5:38–39 — общая для патристической и историко-критической экзегезы — объект, являющийся источником зла.

Святоотеческая экзегеза этого места Нагорной проповеди как правило производилась с пастырско-аскетической целью. Поэтому Отцы с уровня буквальной интерпретации обычно переходят на уровень онтологической природы зла, который не прочитывается прямо из текста. Чаще всего святые отцы называют главного носителя зла — диавола.

Великий учитель монашества IV в. преподобный Антоний поучает: "Будь мудр: молчанием загради уста клевещущих на тебя. Не оскорбись, если кто будет говорить худо о тебе: это действие нечистых духов, старающихся устраивать препятствия человеку к получению духовного разума"[15].

Святитель Иоанн Златоуст, опять-таки в чисто практической рекомендации, также переносит прочтение этой заповеди на уровень онтологической природы зла: "Когда кто-нибудь обидит тебя, ты смотри не на него, но на диавола, который побуждает его к тому; на диавола изливай весь свой гнев, а о нем даже жалей, так как он находится под влиянием диавола"[16]. А блаженный Феофилакт Болгарский, под влиянием общего духа аскетики в XI в., уже прямо усваивает такой смысл этому евангельскому месту: "Злым называет здесь диавола, действующего посредством человека, показывая сим, что бьющий распаляется диаволом"[17].

Однако, собственно евангельский текст, взятый в его "букве" не подает поводов для такого прочтения. Священник М. Фивейский, автор комментариев на Евангелие от Матфея, вошедших в "Лопухинскую Библию", соглашается с результатами филологического анализа, сделанного немецким библеистом Цаном[18].

Объект, являющийся источником зла, в греческом языке (как, впрочем и в русском), поставлен в дательном падеже — τω̃ πονερω̃"<не противься> злому". При этом, датив τω̃ πονερω̃, имеющий окончание, общее для мужского и для среднего рода, Цан отождествляет не с мужским родом (ό πονερός — в этом случае было бы возможно понимать под "злым" диавола), а со средним родом (τό πονερόν). Фивейский согласен с этим выводом Цана и подтверждает его характером мироощущения слушателей Христа — простого палестинского люда. Для слушателей Спасителя "злое" или зло было, разумеется, не абстрактным мировым злом, как, в частности, понимал Мф 5:39 Толстой, и даже не персонификацией зла в лице отца лжи — диавола, как интерпретировали это место в целях пастырско-аскетического назидания святые отцы. "Злое" для слушателей Христа было очень конкретными неприятностями, здесь же перечисленными Спасителем: "ударить в щеку", "судиться", "взять", "принудить" (Мф 5:39–41).

Переадресование источника зла к его первопричине — диаволу — делалось святыми отцами для наиболее убедительного разъяснения, почему не следует реагировать на неприятности и отвечать на обиды. "Итак, ужели диаволу не должно противиться? — спрашивает блаженный Феофилакт и сам же отвечает на свой вопрос. — Должно, только не обратными ударами, а терпением, ибо огонь гасится не огнем, а водою. Впрочем не думай, что здесь говорится только об ударе в щеку, — нет, но и о всякой другой обиде"[19]. Аналогичное объяснение можно встретить, например, у святителя Тихона Задонского: "Истинный враг наш — диавол, который и людей учит, чтобы нас гнали. И потому по большей части он является причиной озлобления нашего, а не люди. Он нас через людей гонит и озлобляет, и его надо ненавидеть, а людям соболезновать, что его слушают"[20].

Одна из главных задач патристической нравственной проповеди — показать относительный, а не абсолютный характер земного зла в форме обид, страдания, неприятностей, скорби. Больше того, относительное зло может быть обращено в абсолютное благо.

"Божие Домостроительство таково, — учит святитель Иоанн Златоуст, — что чем нам вредят, то самое служит к нашей пользе"[21]. "Ты потерпел какое-нибудь зло? — спрашивает тот же отец. — Но если захочешь, оно вовсе не будет злом. Возблагодари Бога, и зло обратится в добро"[22]. "Не кляни обижающего тебя, — увещевает Златоуст, — иначе ты претерпишь оскорбление, а плода лишишься, понесешь вред, а награды не получишь. А это крайне безумно — претерпев труднейшее, не перенести легчайшего"[23].

"Бесы боятся, — объясняет преподобный авва Зосима, — если увидят, что кто-нибудь, будучи подвергаем бесчестию, ущербам, всяким другим неприятностям, — скорбит не о том, что подвергся этому, но о том, что не перенес этого мужественно, ибо понимают, что он вступил на истинный путь и имеет твердое желание ходить по заповедям Божиим"[24].

В-третьих, субъект, переносящий зло. Итак, выяснено, что значит "не противься" и что представляет собой "злое". Осталась последняя ключевая позиция экзегезы Мф 5:39, то есть осталось выяснить, кто является субъектом, терпящим зло. В самом деле, к кому, собственно, обращен императив "не противься"?

Для патристической экзегезы такого вопроса просто не существовало — эти слова обращены непосредственно к каждому человеку для его личного исполнения. Поэтому традиционное святоотеческое истолкование Мф 5:38–39 ("Не противься злому") фактически не дает ответа на те вопросы, которые поставило толстовство.

В этом нет ничего удивительного. Проблема непротивления злу, инородная христианству, возникла отчасти на почве полностью искаженного представления о нем (отношения к христианству как к нравственной системе), отчасти вообще на почве древних восточных религий. Если прямую генетическую связь между толстовством и гандизмом установить трудно, то некоторое взаимовлияние идей древней индийской философии и доктрины Толстого — толстовства и идеи "ахимсы", ненанесения зла, принятой Махатмой Ганди — все же несомненно.

Во всяком случае искусственное сталкивание двух мест в Нагорной проповеди — 5:17 и 5:38–39 — стало возможным только после потери подлинного представления о христианском учении в секулярной среде Европы и России, а также после сведения христианства к исключительно нравственной системе, которое завершил в XVII в. Иммануил Кант. Поэтому лишь в патристике нового времени собственно и можно найти решение проблемы непротивления злу, как, например, в "Словах" святителя Димитрия Ростовского, жившего в эпоху предпросвещенческого барокко.

Святитель Димитрий Ростовский был свидетелем формировавшегося мироощущения Нового времени, и это отразилось в нравственной проблематике, им затрагиваемой. Во всяком случае, он уже ясно видит проблему коллизии личного непротивления злу и христианской ответственности за ближних.

Разъясняя учение Нагорной проповеди о любви к врагам ("Любите врагов ваших" — Мф 5:44), святитель Димитрий предупреждает: "Не думай, слушатель мой, чтобы я повторил слова эти о тех врагах, которые воюют с нашим христианским отечеством и враждуют против нашей благочестивой веры. Говорю я не о тех врагах, которых, как богопротивных, подобает ненавидеть, согласно слову Давида: "Мне ли возненавидеть ненавидящих Тебя, Господи, и не возгневаться восстающими на Тебя? Полною ненавистию ненавижу их; враги они мне" (Пс 138:21–22). Тех не только нельзя любить, но даже необходимо выступать войной против них, полагая душу свою за христианское царство и за целость Церкви".

"В одно время вопрос об этом нечестивые предложили святому христианскому философу Константину, нареченному Кириллом", — обращается святитель Димитрий к историческому прецеденту, почерпнутому из хорошо известного ему как редактору-составителю Четьих Миней агиографического материала. — "Сарацины сказали: "Если Христос Бог ваш, то почему вы не делаете так, как Он велит вам? Ведь Он повелевает вам молиться за врагов, делать добро ненавидящим вас, подставлять щеку бьющему; вы же поступаете не так, но делаете совершенно противоположное. Вы острите оружие на тех, которые с вами так поступают, выходите на борьбу и убиваете". Блаженный Константин отвечал: "Если в каком-либо законе будут написаны две заповеди и даны будут для исполнения людям, то какой человек будет истинным законохранителем: тот ли, который совершит одну заповедь, или тот, который обе"? Ему сказали: "Тот лучше, который исполнит обе заповеди".

Тогда философ ответил, — формулирует решение этой проблемы как соотношение между личной обидой и ответственностью за ближних словами Просветителя славян Димитрий Ростовский, — "Христос Бог наш, повелевший нам молиться за обидящих и благотворить им, сказал нам и следующее: Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих" (Ин 15:13). В каждом отдельном случае мы терпим причиняемые нам обиды; вообще же защищаем друг друга, полагая души свои для того, чтобы вы, пленив братьев наших, не пленили бы с телами и души их, склонив их к своим богопротивным делам"[25].

В толстовстве и крайних формах пацифизма как раз и произошла подмена субъекта непротивления злу. С личности, руководствующейся требованиями новозаветной нравственности, требование непротивления было перенесено на общество, взаимоотношения внутри которого регулируются принципами права и законности.

Подлинный смысл евангельской заповеди непротивления злу русским библеистам пришлось выявлять в полемике с толстовством. Епископ Иннокентий (Кременский) специально обращает внимание на то, что "Христос хочет сказать: не противься злому действию, когда оно направлено лично против тебя. Относительно же непротивления злу при защите ближнего Он не говорит ничего…"[26]

Свою мысль епископ Иннокентий подтверждает чрезвычайно интересным наблюдением над последующим текстом Нагорной беседы. Он обратил внимание на те четыре конкретных примера, которыми Спаситель подкрепил общее положение о непротивлении злу.

Во-первых, все четыре примера: первый — личное оскорбление (пощечина), второй — нарушение прав собственности, третий — личная услужливость, готовность пожертвовать своим временем и четвертая — добровольная денежная жертва (взаймы или безвозмездно) — являются образчиком не очень крупной неприятности, которую каждый человек переживает исключительно лично.

Во-вторых, эти примеры выстроены как обратная лестница, от большего к меньшему. Унижение чести переживается глубже и скорее вызывает месть, чем потеря материальных благ; последняя оценивается выше, чем потеря времени; и четвертый пример — предоставление денег взаймы, что практически ничего не стоит[27].

Профессор Зарин доказывает личный характер непротивления тем, что Христос говорит о вреде, причиненном в незначительных размерах: "Из многих возможных случаев давления на христианина со стороны τό πονερόν Христос Спаситель указывает для примера лишь те, которые вполне могут остаться в пределах личных отношений, не вызвав вмешательства судебной инстанции. Здесь не говорится, например, если кто выбьет зуб или выколет глаз, — пусть христианин предоставит обидчику и дальше действовать в таком же направлении. Тем более не говорится, что подстерегающему на пути разбойнику следует предоставить расправиться с безоружным путником так, как он хочет"[28].

  1. Цит. по: Сборник статей по истолковательному и назидательному чтению Четвероевангелия. Т. 1. СПб., 1893. С. 589. ^
  2. Сочинения. Т. 1. СПб., 1905. С. 511. ^
  3. . Нагорная беседа Иисуса Христа. С. 16. ^
  4. . Нагорная проповедь Христа Спасителя. С. 134. ^
  5. Закон и Евангелие по учению Господа. С. 128. ^
  6. . Творения. Т. 3. СПб., 1897. С. 740. ^
  7. . Симфония к творениям святителя Тихона Задонского // Приложение к магистерской диссертации. МДА, 1981. С. 486. ^
  8. . Мысли на каждый день года по церковным чтениям из Слова Божия. М., 1991. С. 72. ^
  9. . Евангелие от Матфея // Толковая Библия. Т. 8. СПб., 1911. С. 106. ^
  10. Отечник. СПб., 1903. С. 345. ^
  11. . Творения. Т. 7. СПб., 1901. С. 21. ^
  12. Там же. С. 663. ^
  13. Там же. Т. 12. СПб., 1906. С. 739. ^
  14. . Слова. Вып. 2. М., 1892. С. 400. ^
  15. Отечник. С. 28. ^
  16. . Творения. Т. 8. СПб., 1902. С. 570. ^
  17. Благовестник, или толкование блаженного Феофилакта, архиепископа Болгарского, на Святое Евангелие. В двух частях. Ч. 1. Евангелие от Матфея. Б. м., б. г. [репринт: М., 1993]. С. 72. ^
  18. . Евангелие от Матфея. С. 106. ^
  19. Благовестник. С. 72–73. ^
  20. . Симфония по творениям святителя Тихона Задонского. С. 384. ^
  21. . Творения. Т. 9. СПб., 1903. С. 420. ^
  22. Там же. Т. 11. СПб., 1905. С. 555. ^
  23. Там же. Т. 7. СПб., 1901. С. 209. ^
  24. Добротолюбие. Т. 3. М., 1900. С. 106. ^
  25. . Творения. СПб., С. 482–483. ^
  26. . Нагорная проповедь Христа Спасителя. С. 137. ^
  27. Там же. С. 137–138. ^
  28. . Закон и Евангелие по учению Господа. С. 130. ^

Карнеги, "Анти-Карнеги" и авва Дорофей. Протоиерей Михаил Дронов

Книжная полка практически каждого магазина не обходится у нас сегодня без объемистых томов американца Дейла Карнеги. Кто же этот автор, которого так много печатают, и, по-видимому, много читают? В одной из первых массовых публикаций на русском языке книг Дейла Карнеги (1888–1955) он представлен российским читателям как "специалист в области человеческих отношений". Столь необычный титул придуман не из желания ему польстить, а в связи с действительным затруднением определить его место в привычных нам социальных ячейках. Он не ученый: не психолог, не врач, не философ; он не партийный пропагандист, не проповедник. Он — практик, который осмыслил составляющие собственного успеха во "влиянии на людей" для удачного бизнеса, и, таким образом, оказался на знамени "американского образа жизни".

Если учесть, что вторая половина XX в. — период тотальной американизации земного шара (на рубеже XXI века спешно американизируются нации, которые до этого в течении семидесяти лет были "советизированы"), то можно сказать, что Карнеги — один из идеологов нынешней цивилизации вообще.

Который раз за всю российскую историю вновь распахнуто окно на Запад. Но теперь уже очевидно: мир слишком мал, чтобы такая значительная его часть, как Россия, осталась вне современной европейско-американской цивилизации. Что сегодня представляет собой господствующая цивилизация? Ясно одно, что если она еще считает себя христианской, то только по привычке[1]. Сегодня православному христианину как никогда важно осознанно стоять на подлинных евангельских и святоотеческих нравственных позициях. Требуется различать тонкие подмены христианских ценностей ложно гуманистическими, которые столь обильно распространяются всеми средствами массовой информации. Попробуем разобраться в некоторых из них.

  1. Справедливости ради следует отметить, что общий стиль и направленность "американского образа жизни" вызывает активный протест и у христиан Америки, причем не только православных. — . ^

Ложь или самообман?

Главный девиз Карнеги: "избегайте конфликтов", однако многие психологи считают, что сегодня конфликты и конфликтные ситуации отступают на задний план перед другой, куда более пугающей проблемой современности. Конфликты — это неудача общения; они происходят от того, что человек не хочет принимать людей такими, какие они есть. Еще страшнее противоположная крайность, заведомый отказ от подлинного межличностного контакта и подмена его формальными поверхностными отношениями. Вместо глубокого искреннего общения — заученный ритуал вежливости, и то — в лучшем случае. Человек всем своим видом и поведением как бы предупреждает другого: "ты мне интересен лишь как объект, выполняющий свои социальные функции, меня не интересует, чем ты живешь на самом деле! и ты тоже не переступай порога моего внутреннего мира". Как следствие — глубочайшее одиночество и отчужденность современного человека, что в развитых "постиндустриальных" странах особенно подает повод врачам-психиатрам для серьезной озабоченности.

Внутренняя установка на уклонение от личностного контакта по сути дела приводит к тому же результату, что и всякая ложь, разрушающая прежде всего подлинные взаимоотношения людей. Более того, перестав видеть в окружающих людях их личностную глубину, человек просто теряет чувство реальности: он уже не понимает, почему ложь хуже правды. Ведь когда люди общаются с глубокой душевной открытостью, правдивость сближает их, а любая попытка покривить душой отдаляет друг от друга. Когда же их общение поверхностно-формально, то правдивость обесценивается, а ложь, напротив, перестает страшить потерей взаимной близости — нельзя потерять то, чего нет…

Христианские отцы Церкви всегда подчеркивали эту главную опасность лжи, которая обрывает межличностную связь между людьми и связь человека с Богом. Разумеется, проблема лжи "тогда" не стояла так широко, как теперь, ложь не была настолько общепринятой формой общения, как в наши дни. Тем не менее по своей внутренней структуре этот порок одинаков во все времена.

В этой связи представляет интерес поучение О том, что не должно лгать преподобного аввы Дорофея[1] (Поучение 9). Поэтому прежде чем разобраться в этической системе Дейла Карнеги, имеет смысл уточнить позиции, на которых стоит христианское святоотеческое нравоучение. Беседы аввы Дорофея адресовались монахам, находившимся в общем жительстве. Для нас ценно, что они рассчитаны на людей, связанных общим образом жизни и общим трудом, и поэтому они достаточно близки большинству наших современников, работающих или учащихся в тесном соприкосновении с окружающими их людьми.

"Хочу вам, братия, воспомянуть несколько о лжи, ибо я вижу, что вы не очень стараетесь удерживать язык свой, от чего мы легко увлекаемся во многое зло", — начинает девятое поучение авва Дорофей. И далее, со свойственной ему ясностью мышления и склонностью к классификациям, он разделяет ложь на типы: "есть три различных вида лжи: иной лжет мыслию, другой лжет словом, а иной лжет самою жизнию своею".

Совсем кратко учение о трех видах лжи аввы Дорофея можно охарактеризовать так: ложь мыслью — это когда человек собственные мечтания принимает за реальность. Ложь словом — искажение действительности с какой-то корыстной целью. И, наконец, ложь жизнью — сознательное сокрытие порока под видом добродетели.

  1. . Душеполезные поучения. Изд. 8. Свято-Троице-Сергиева Лавра, 1900. С. 106–114 (cм. репринт: Тула, 1990 и др. переиздания). ^

"Ложь мыслью" по авве Дорофею

В чем именно состоит ложь мыслью, авва Дорофей подробно раскрывает на двух примерах. Первый — из его собственной жизни, когда в начале иноческого пути у него вдруг появилось искушение "по движениям и по походке человека заключать о его душевном устроении". Но он вовремя получил вразумление от старца: "никогда не верь своим догадкам, ибо кривое правИло и прямое делает кривым". Действительно, если сама человеческая природа повреждена грехом, то ей опасно доверять. "Мнения людей (то есть те заключения о других, которые могут быть сделаны только на основании собственного опыта) ложны и вредят тому, кто предается им", — эту мысль святого старца авва Дорофей усвоил сам и передал ученикам.

Другой пример показывает, как далеко может зайти любой человек, если увлечется собственной способностью "провидеть" то, что у людей на душе, прежде всего — дурное, особенно если у него появится уверенность в непогрешимости своей проницательности. Одному из братьев монастыря, который страдал таким самомнением, — рассказал авва Дорофей, — просто-напросто привиделось, что другой брат ворует из сада спелые смоквы (плоды инжира). Потерпеть он такого, конечно, не мог — не для того он постоянно всех выслеживал и высматривал, кто чем занимается, — и поспешил доложить игумену. Разбирательство, однако, выявило, что подозреваемый брат вовсе отсутствовал в то утро в монастыре. "Ничто, — заключает авва Дорофей, — так не удаляет человека от Бога и от внимания к своим грехам и не побуждает его всегда любопытствовать о неполезном ему, как сия страсть".

Как всегда, с некоторой долей юмора авва Дорофей показывает, в чем проявляется состояние подозрительности, как теперь иногда говорят, "закомплексованного" человека, которому кажется, что все на него смотрят или потихоньку над ним посмеиваются. "…Такой, когда видит, что кто-нибудь беседует с братом своим, делает свои догадки и говорит: он обо мне беседует. Если прекращают беседу, он опять предполагает, что ради него прекратили беседу. Если кто скажет слово, то он подозревает, что оно сказано для оскорбления его. Вообще в каждом деле он постоянно, таким образом, замечает за ближним, говоря: он ради меня это сделал, он ради меня это сказал, он это сделал для того-то. Таковой лжет мыслию, ибо он ничего истинного не говорит, но все по одному подозрению, а от сего происходят: любопытство, злословие, подслушивания, вражда, осуждения".

Понятно, что подобное обостренное восприятие всех событий через призму собственной персоны — плохой советчик в любых делах. Но несчастный, зациклившийся на себе человек может этого не понимать и принимать все свои фантазии за чистую монету. Авва Дорофей рассматривает и такую ситуацию, когда новоначальный инок свою болезненную зависимость от мнения всех и каждого пытается использовать для самоконтроля. Это тоже не может привести ни к чему хорошему. "Бывает, что иной <…> желая, как он говорит, исправлять себя, уже постоянно (за всем) замечает, думая: если кто-нибудь говорит обо мне, то мне надобно знать, какое мое согрешение, за которое он меня осуждает, и я буду исправляться. Во-первых, уже и начало сего от лукавого, ибо он начал ложью: не зная подлинно, придумал то, чего не знал; а как "может древо зло плоды добры творити?" (Мф 7:18)".

Если уж действительно искать средств своего исправления, — заключает преподобный, — то для этого есть прямые пути. "А говорить: я верю своим догадкам для исправления себя, и с этой целью подслушивать и любопытствовать, — это есть самооправдание, внушаемое диаволом, который желает строить нам козни".

Необходимость критического отношения к любому своему сложившемуся мнению авва Дорофей подчеркивает полушутливой гиперболой: "и так с тех пор, когда помысл говорил мне о солнце, что это солнце, или о тьме, что это тьма, я не верил ему…". Но этим он лишь еще раз обращает внимание на то, сколь серьезна опасность "действительно видеть вещи, коих нет и быть не может". Безусловно и то, что у аввы Дорофея речь все время шла об опасности ошибиться не в физических, а в нравственных вещах. Поэтому и здесь, когда он говорит о тьме и солнце, то прежде всего имеет в виду обычное для библейско-христианской символики обозначение под этими понятиями зла и добра.

Подозрительность — причина самообмана или самообман — подозрительности?

Задумаемся над тем, чего, собственно, хотел добиться брат, которого привел в пример авва Дорофей в своем объяснении, что такое ложь мыслью. Этот брат "однажды, вошедши в сад, высматривал, — ибо он всегда подсматривал и подслушивал", — характеризует его рассказчик. В чем он всех подозревал? о чем были его догадки? в каких предположениях он был настолько уверен, что "ему казалось, что дело происходит непременно так, как представляет ему помысл его, и не может быть иначе"? Войдя в пустой сад, он очень хотел встретить "нарушителя" монастырского устава, который бы там тайком ел смоквы. И он увидел то, что хотел…

Почему ему так нужно было кого-то уличить в грехе? Ответ простой: в тот момент весь смысл своего существования он видел в изобличении порока. Ясно, что в его сознании когда-то произошла трагическая подмена ложным пониманием подлинного ощущения себя, своих взаимоотношений с Богом и людьми. Его стремление к правде и справедливости уродливо обернулось присвоением себе роли судьи над чужими грехами, причем судьи, отнюдь не бесстрастного, но жаждущего карать и наказывать.

Мы вполне можем допустить противоположную ситуацию в том же монастырском саду. Игумен или сам авва Дорофей мог действительно застать не мнимого, а реального "нарушителя", соблазнившегося спелыми плодами. Как бы он поступил? Не пускаясь в небезопасные догадки, совершенно определенно можно сказать, что его решение было бы основано на сострадании к человеческой слабости и на трезвой оценке размеров "преступления" и всех возможных путей его последующего осознания.

Во всяком случае авва Дорофей дает нам пример аналогичного игуменского решения. Но на этот раз, правда, "виновником" оказался не "похититель смокв", а тот самый брат, одержимый страстью подозрительности. Игумен, "созвав всю братию, по окончании литургии, со слезами рассказал им о случившемся и обличил брата пред всеми, (желая) достигнуть сим троякой пользы: (во-первых) посрамить диавола и обличить сеющего такие подозрения; во-вторых, чтобы чрез сие посрамление был прощен грех брата и чтобы он получил от Бога помощь на будущее время, и в-третьих, чтобы утвердить братию — никогда не верить своим мнениям"[1].

Эта троякая цель игумена содержит ответ на главный вопрос: как освобождаться от подозрительности.

Посрамить диавола — значит раскрыть обман "отца лжи" (Ин 8:44). Обличить его — это и означает сорвать личину, скрывающую его демоническую сущность, то есть выявить действительные истоки семян подозрения — ведь сам-то брат, увлеченный поиском "преступников", был уверен в полной своей правоте. То, что брат обманулся в саду, — результат всей его настроенности на подозрительность. Однако, в свою очередь, ее причина — в подмене подлинного предстояния перед Богом ложными целями, которая в какой-то момент в нем произошла, когда вся его жизнь сузилась до изобличения порока в других. Так что получается, что подозрительность — и причина, и следствие лжи и самообмана. Это — порочный замкнутый круг.

Посрамить диавола поэтому и означает разорвать этот круг, чтобы все, и в первую очередь брат, более других пострадавший от диавольского обольщения, осознали смысл происшедшего. И тогда придет и покаяние, и прощение, и помощь Божия.

И последний практический вывод — третья цель игумена в его наставлении братии — для того, чтобы не попасть в заколдованный круг самообмана и подозрительности, надо быть предельно осторожными со своими выводами о ком бы то ни было. И тем более никогда нельзя до конца доверяться собственному опыту относительно людей.

  1. В древнерусском языке слово означало "ложное, напрасное обвинение", ср. совр.  — . ^

Чьей жизнью живет подозрительный человек?

Вернемся еще раз к внутреннему состоянию человека, страдающего повышенной подозрительностью. Он, как в древнегреческом театре, надевает на себя маску судьи и вдруг начинает видеть смысл своей жизни в изобличении ошибок и грехов других людей.

Почему авва Дорофей мог смело сказать, что эта страсть более других страстей удаляет человека от Бога? Святой отец подчеркивал потерю внимания к своим грехам, которая неизбежна для подозрительного. Но можно сказать и больше.

Подозрительный человек вообще перестает замечать самого себя, поскольку всё его внимание, все его интересы сосредоточились не в собственной душе, не в том, что реально составляет его жизнь, а — в других. Он как бесчувственный механизм, работающий от заведенной пружины, единственная функция которого — выискивать в людях недостатки. Жизнь других, заполнившая поле его сознания, на самом деле иллюзорна, она не может заменить ему собственной жизни, которую он "проскальзывает", не замечая.

Здесь уместно вспомнить глубинную разницу между иметь и быть: можно, как предупреждает Спаситель, приобрести и иметь весь мир, но не получить от этого никакой пользы (Мф 16:26). Ведь само по себе это не преобразит внутреннего существа человека, он остается тем, чем был. Подозрительный стремится распоряжаться чем-то чужим, что никогда не составит его реального существа. В то же время он бросает то, что действительно имеет, что он есть — собственную внутреннюю жизнь. В результате он теряет одно и не приобретает другого. От человека остается как бы только оболочка, выполняющая внешние функции, а душа — не в ней, но где-то растеклась и рассеялась в предметах его интересов…

Мысль о том, как важно жить собственной, а не чужой жизнью, не раз высказывалась одним из самых ярких проповедников сегодняшнего христианского мира — митрополитом Антонием Сурожским. Владыка Антоний всегда подчеркивает, что "молитва по своей сути — встреча, встреча души и Бога; но для того, чтобы встреча была реальной, обе личности, которые в ней участвуют, должны быть действительно самими собой"[1].

В нашем случае подозрительность как никакая другая страсть, по слову аввы Дорофея, удаляет человека от Бога. Человек, страдающий подозрительностью, живет чьей-то чужой, а не своей жизнью, которая в точности соответствует всему, что митрополит Антоний говорит о выдуманных, неподлинных отношениях с Богом: "мы думаем, что обращаемся к Богу, а на деле обращаемся к образу Бога, созданному нашим воображением; и мы думаем, что стоим перед Ним со всей правдивостью, тогда как на деле выставляем вместо себя кого-то, кто не является нашим подлинным "я", — актера, подставное лицо, театральный персонаж"[2].

К сожалению, очевидно также и то, что люди, не подверженные подозрительности в такой мере, все же не могут пребывать в спокойствии за себя, они не могут быть уверены, что не лгут мыслью в чем-то другом. "Каждый из нас, — продолжает владыка Антоний, — представляет собой в одно и то же время несколько разных личностей <…> Мы бываем различными в зависимости от обстоятельств и окружения: разные лица, встречающиеся с нами, знают в нас совершенно различных людей, по русской пословице: "Молодец против овец, а против молодца и сам овца". Как часто это бывает: каждый из нас может вспомнить среди своих знакомых даму, которая — сама любезность с чужими и сущая фурия у себя дома, или грозного начальника, который в семейном кругу — воплощение кротости"[3].

Так, начав с маски "подозрительного судьи", мы обнаружили, что кроме нее есть еще другие бесчисленные маски, которые люди иногда примеривают на себя, а иногда носят не снимая, так что уже сами не помнят своего подлинного лица…

  1. . Молитва и жизнь. Рига. 1992. С. 84. ^
  2. Там же. ^
  3. Там же. С. 84–85. ^

Научиться не лгать себе

Как найти в себе свое подлинное "я"? Для христианина этот вопрос стоит особенно остро, поскольку требуется решить, "какая из наших личностей должна выступить для встречи с Богом. Это непросто, — подчеркивает митрополит Антоний Сурожский, — потому что мы настолько не привыкли быть самими собой, что искренне не знаем, которая из всех личностей и есть это подлинное "я""[1].

Кроме того, всегда остается опасность: во множестве вариаций задавать вопрос "кто я на самом деле?", и при этом никак не пытаться сдвинуться с места. Поэтому люди особенно ценят, когда перед их глазами кто-то уже нашел путь и идет по нему, когда путь этот убеждает своей конкретностью или по крайней мере тем, что по нему можно идти! Владыка Антоний здесь, как всегда, находит самый прямой, хотя не самый легкий путь: "если бы мы посвящали несколько минут в день на то, чтобы вдуматься в свои поступки и отношения с людьми, то, возможно, очень приблизились бы к открытию этого; мы заметили бы, каким человеком мы были при встрече с таким-то и таким-то, и кем — уже совсем другим — когда делали то или это. И мы могли бы спросить себя: когда же я был действительно самим собой"[2].

В самом деле, если мы хотим что-то найти, надо искать, а не сидеть сложа руки. Это же самое относится и к поиску подлинного самоощущения в себе. "Если вы заглянете в самих себя, — продолжает митрополит Антоний, — и решитесь спросить себя, как часто вы поступаете, исходя из самых глубин своей личности, как часто вы выражаете свое истинное "я", то увидите, что это бывает очень редко <…> Может быть, никогда, может быть, лишь на долю секунды или до известной степени при особых обстоятельствах, с определенными людьми"[3].

Человеку так необходимы эти минуты, в которые он остается только наедине с собой, со своим внутренним миром, пытается разобраться, "навести порядок" в себе, разложить на "свои места" все свои представления о жизни, влечения, обязанности, ответственность за близких. "Слишком часто, — еще раз убеждает в необходимости такой самопроверки владыка Антоний, — мы погружены в разные пустяки, которые окружают нас; так вот, в течение этого времени, этих кратких минут сосредоточенности надо оставить все, что не является жизненно важным"[4].

Поэтому митрополит Антоний приглашает каждого к совершенно конкретному шагу, чтобы начать необходимое для встречи с Богом возвращение в себя: "итак, давайте приступим к этому и каждый вечер в течение недели будем молиться такими, очень простыми словами:

"Помоги мне, Боже, освободиться от всего поддельного и найти мое подлинное "я""[5].

  1. Там же. С. 85. ^
  2. Там же. ^
  3. Там же. ^
  4. Там же. ^
  5. Там же. С. 86. ^

Преграды и помощь на пути к себе

И здесь человек встречается с первыми искушениями: "в эти пять или десять минут, которые вы можете выделить, — продолжает свою мысль Сурожский митрополит, — а я уверен, что на протяжении дня это может каждый, — вы обнаружите, что нет для вас ничего более скучного, чем остаться наедине с самим собой"[1]. В самом деле, если мы обычно живем как бы отраженной жизнью, если и самая жизнь, которая в нас, — вовсе не наша, а жизнь других людей, то собственный наш мир убог и неинтересен даже для нас самих.

И как только человек пытается углубиться в себя, ему становится скучно. Возникает желание "отвлечься", чтобы внимание было чем-то захвачено, разумеется, — какими-то внешними впечатлениями, — чтобы было интересно. Секунда — и включен телевизор, музыка или открыт развлекательный роман! Как преодолевать это первое препятствие на пути обратно в себя?

Митрополит Антоний не боится ответов честных, может быть, исключающих надежду на быстрый успех. "Вы рискуете, конечно, в таком случае, что вам будет скучно наедине с самим собой; ну что ж, пусть будет скучно", — так уверенно можно говорить, если точно знаешь, что за скукой откроется то, что вознаградит упорство! И особенно убедителен он, когда поиск подлинного "я" в глубинах собственной души сравнивает с постепенным раскрытием закрашенной фрески.

Даже если первая встреча с собой разочаровала, "это не означает, что ничего не остается в нас, — обнадеживает он, — потому что в глубине нашего существа мы созданы по образу Божию, и это совлечение всего ненужного очень похоже на расчистку прекрасной древней стенной живописи или картины великого мастера, которую в течение веков, поверх подлинной красоты, созданной мастером, закрашивали лишенные вкуса люди. Сначала чем больше расчищаем, тем больше появляется пустоты, и нам кажется, что мы только напортили там, где было хоть несколько красоты; пусть немного, но хоть сколько-то. А затем мы начинаем открывать подлинную красоту, которую великий мастер вложил в свое произведение; мы видим убожество, затем промежуточную путаницу, но в то же время можем предугадать и подлинную красоту"[2].

Пустота, которую встретил в себе человек, его пугает. Если он со всей глубиной сможет осознать, что эти нищета и убожество — единственное, чем он реально владеет, а всё внешнее — не его, ему не принадлежит, то он станет искать, что же подлинно наполнит его жизнью, а не призраками жизни. "И тогда мы обнаруживаем, — продолжает владыка Антоний, — что мы такое: убогое существо, которое нуждается в Боге, но нуждается в Нем не для того, чтобы заполнить пустоту, а для того, чтобы встретиться с Ним"[3].

Случайно ли у митрополита Антония подчеркнуто различение между "заполнением" душевной пустоты и встречей с Богом? "Заполнить" пустоту — значит искать радость только для себя, а "встреча" — радость взаимного общения. "Заполнить" бесконечность человеческой глубины невозможно никакими внешними развлечениями и удовольствиями, хотя люди очень спешат "забить" ими хранилища своей души. Но все это оказывается мертвым ненужным грузом. Только встреча с Богом никогда не обесценится в своей трепетности и живой радости, потому что Он — сама Красота и сама Любовь.

Трудно учиться жить собственной, а не чужой жизнью, приходится заставлять себя даже несколько минут побыть наедине с собой. Но на пути обратно к себе человек встречает не только преграды и трудности, он встречает также и то, что неожиданно помогает ему. "Горе и радость, эти два великих дара Божиих, часто бывают моментом встречи с самим собой, когда мы оставляем все свои обезьяньи уловки и становимся неуязвимыми, недосягаемыми для всей лжи жизни"[4].

Цель не лгать самому себе, найти в себе подлинное "я", таким образом, может достигаться разными средствами. Авва Дорофей поучал учеников тотчас обращать лукавые помышления в добрые, как только они посеваются в нас по причине порочности нашей. Лукавыми помышлениями он называл "свои догадки, которым, если верить, то им и конца не будет, и они никогда не попустят душе быть мирною". Понятно, что речь идет не только о подозрительности, опустошающей душу, но о всякой маске, карикатурно шаржирующей какую-либо социальную функцию, которой человек заслоняет свое подлинное "я". Чтобы выполнить наставление святого старца и обращать лукавые помышления в добрые, надо со здоровым критицизмом относиться к себе: ко всем догадкам и умозаключениям, а также ко всему своему поведению во взаимоотношении с людьми. Если в душе обнаружились дурные или подозрительные мысли о ком-либо, глупо тут же спешно менять их на противоположные: "нет, он хороший!". — Это будет такая же выдумка и необоснованная фантазия. Единственно, что в этой ситуации можно утверждать на все сто процентов: меня занимают подозрения, — а это плохо, от них надо избавляться!

Из всего разнообразия лжи мыслью, то есть ошибочного принятия одной из своих "ролей" в жизни за подлинного себя, маска "подозрительного судьи" распознается легче других. Здесь уже сам факт присутствия в душе смутительных подозрений должен прямо сигнализировать нам, что с нами не все в порядке. Надо исповедать это греховное состояние, попросить у Господа прощения в нем и освобождения от него, а затем в дальнейшем старательно избегать подобного. Но и все другие маски будут распознаны и совлечены, если выполнять то, чему учат святые отцы, и обращаться за помощью к Богу.

  1. Там же. С. 85. ^
  2. Там же. С. 85–86. ^
  3. Там же. С. 86. ^
  4. Там же. ^

"Ложь словом" по авве Дорофею и как к ней относится Дейл Карнеги

Если ложь мыслью в соответствии с 9-м поучением преподобного аввы Дорофея состоит в непреднамеренной подмене себя подлинного некоей "ролью", в которой человек хотел бы себя видеть, то ложь словом — это уже сознательное искажение действительности. Поэтому, следуя подходу преподобного Дорофея, можно было бы рассмотрение второго типа лжи озаглавить вопросом: кому ложь выгодна?

Для объяснения, что такое ложь словом, авва Дорофей, естественно, обращается к жизненным реалиям, с которыми постоянно имели дело его ученики, то есть к особенностям быта его монастыря. "А словом лжет тот, — разъясняет он, — кто, например, от уныния поленившись встать на бдение, не говорит: "прости меня, что я поленился встать", но говорит: "у меня был жар, я до крайности утомился работою, не в силах был встать, был нездоров", и говорит десять лживых слов для того, чтобы не сделать одного поклона и не смириться <…> Опять, если он пожелает чего-нибудь, то не хочет сказать: "я этого желаю", но все извращает слова свои, говоря: "у меня такая-то болезнь, и это мне нужно; это мне приказано", и лжет до тех пор, пока не удовлетворит своему желанию".

Авва Дорофей прямо называет три причины, побуждающие людей лгать, которые также являются основой всякого греха. Это, во-первых, сластолюбие, то есть стремление исполнить всякое свое желание; во-вторых, сребролюбие — стремление к приобретению материальных ценностей; и, в-третьих, славолюбие, которое в случае с иноками аввы Дорофея выражалось в нежелании смириться.

Мотивы лжи по авве Дорофею

сластолюбие исполнение желания
сребролюбие приобретение
славолюбие нежелание смириться

Само собой разумеется, что отношение к лжи словом, как и ко всякой лжи, у аввы Дорофея отрицательное. Хотя это и очевидно, об этом приходится напоминать, потому что в мире, окружающем нас, ложь слишком часто возводится в ранг добродетели. Американский "специалист в области человеческих отношений" Дейл Карнеги, например, совсем по-другому трактует то, что авва Дорофей называет ложью словом.

Дейл Карнеги с большим интересом отыскивает мотивы, которыми люди руководствуются в своем поведении. Но, в отличие от аввы Дорофея, он это делает не с целью указать причины лжи, а напротив, с целью воспользоваться человеческими слабостями. Карнеги не прочь поддержать людей в их желании выдать желаемое за действительное, он с готовностью предлагает им именно ту ложь, которой они хотят обманывать себя и других. Разумеется, он это делает не бескорыстно, а с целью извлечь для себя определенную пользу.

Какие мотивы поведения людей выделяют психологи

Вопрос о том, какими мотивами люди руководствуются в своих поступках, особо интересен для Карнеги, поскольку он учит ими пользоваться. В книге "Как завоевывать друзей и оказывать влияние на людей" он перечисляет следующие восемь "основных" желаний:

"Почти каждый нормальный взрослый человек хочет:

здоровья и сохранения жизни;
пищи;
сна;
денег и вещей, которые можно приобрести за деньги;
жизни в загробном мире;
сексуального удовлетворения;
благополучия своих детей;
сознания собственной значительности"[1].

Не будучи специалистом ни в психологии, ни тем более в богословии, Карнеги, как мы видим, с легкостью допускает смешение желаний, мотивированных страхом что-то потерять, с желаниями получить удовольствие, которые и наука, и богословие обычно четко разделяют. Возможно, в своей книге, рассчитанной на весьма популярный уровень, он решил не перегружать читателя излишней четкостью определений. Однако если слегка подправить этот недостаток, то получается вполне ясная картина.

К желаниям, мотивированным страхом, из перечисленных им мотивов относятся: желание здоровья и сохранения жизни, которое приходит либо когда человека постигает болезнь, либо по причине страха потерять здоровье и жизнь, — оно обусловлено телесно-биологической природой человека; желание благополучия своим детям обусловлено страхом неблагополучия и связано с эмоциональной сферой души; наконец, желание жизни в загробном мире мотивировано мистическим страхом смерти, являющимся ярко выраженным результатом первородного греха; оно возникает в высшей сфере проявлений человека — на уровне его духа и самосознания.

Те же три сферы человеческой жизни задействованы и в желаниях удовольствия, которое способно приносить удовлетворение реальных или мнимых потребностей человека. К уровню биологического функционирования относится желание сна, пищи, сексуального удовлетворения. К душевно-эмоциональному уровню — желание денег и вещей, которые можно приобрести за деньги. Наконец, к уровню духа и самосознания относится желание сознавать собственную значительность.

  1. . Как завоевывать друзей и оказывать влияние на людей. Москва-Баку. С. 53 (далее цитируется по этому же изданию). ^

Соотнесение классификаций мотивов поведения, предложенных аввой Дорофеем, Дейлом Карнеги и двумя психологами XX в.

Причины лжи по авве Дорофею Основные желания человека по Карнеги Мотивы, лежащие в основе всех поступков людей по Фрейду Глубочайшее стремление человеческой природы по Дьюи
Желания, мотивированные страхом потерять
жизнь, благополучие, здоровье…
духовно-умственный уровень жизни в загробном мире;
душевно-эмоциональный уровень благополучия своих детей;
телесно-природный уровень здоровья и сохранения жизни;
Желание получить удовольствие
телесно-природный уровень сластолюбие сна, пищи; сексуального удовлетворения сексуальное влечение
душевно-эмоциональный уровень сребролюбие денег и вещей, которые можно приобрести за деньги;
духовно-умственный уровень славолюбие сознания собственной значительности желание стать великим желание стать значительным

Фундаментальная наука и христианская аскетика не считают желания, мотивированные страхом, основными, подлинно руководящими поведением людей. Окружающая жизнь сплошь и рядом показывает, что когда возникает коллизия между ними и желаниями удовольствия, люди легко приносят их в жертву последним. Но Карнеги, как уже было сказано, писал не научное исследование, а руководство, как завоевывать друзей и оказывать влияние на людей, ему важны были не только ведущие, но и менее заметные мотивы.

Помимо собственной классификации мотивов человеческого поведения, Карнеги приводит еще два варианта, принадлежащих ученым: психологу Зигмунду Фрейду и философу Джону Дьюи[1]. Мы можем сравнить все эти варианты с тем, какой дает авва Дорофей. Собственно, классификация древнего нравоучителя основана на Новом Завете и соответствует двухтысячелетней христианской традиции: "как всякий грех происходит или от сластолюбия, или от сребролюбия, или от славолюбия, так и ложь бывает от этих трех причин".

Авва Дорофей не рассматривает естественные потребности и мотивы, обусловленные страхом их не осуществить. В его поле зрения — ситуация, когда целью становится не поддержание жизни, а исключительно удовольствие при удовлетворении реальных или надуманных потребностей. Определив три типа страстей, он в точности следует евангелисту Иоанну Богослову: "кто любит мир, в том нет любви Отчей. Ибо все, что в мире: похоть плоти, похоть очей и гордость житейская, не есть от Отца, но от мира сего" (1 Ин 2:15–16). В данном случае библейское понятие мир означает совокупность мирового зла. Важно, что и у Евангелиста, и у писателя VII века мы встречаемся с тремя уже знакомыми нам уровнями человеческой жизни: телесный — похоть плоти, сластолюбие; душевно-эмоциональный — похоть очес, сребролюбие; духовно-умственный — гордость житейская, славолюбие.

Зигмунд Фрейд, основатель одного из самых модных направлений психологии XX века — психоанализа — сократил число мотивов, лежащих в основе всех наших поступков, до двух: сексуальное влечение и желание стать великим. А цитируемый Дейлом Карнеги американец Джон Дьюи, один из основателей философии прагматизма, вообще считает самым глубоким стремлением, присущим человеческой природе "желание быть значительным". "Запомните это выражение: "желание быть значительным", — с нескрываемым торжеством указывает Карнеги. — Это существенно. Вы много прочтете об этом в данной книге"[2].

  1. Там же. С. 52–53. ^
  2. Там же. С. 52. ^

Самая безотказная "педаль"

Итак, Карнеги нашел страсть, воздействуя на которую, можно безотказно добиваться искомого им результата. "Почти все желания удовлетворяются, — замечает он, — все, кроме одного. Одно желание, почти столь же сильное и властное, как желание пищи и сна, редко осуществляется. Это то, что Фрейд называет "желанием быть великим", а Дьюи — "желанием стать значительным""[1].

Обычно Карнеги все свои утверждения иллюстрирует примерами из жизни бизнесменов и президентов. Чтобы подчеркнуть силу этого желания, он обращается к аргументу, хотя неожиданному, но очень точно соответствующему учению о страстях христианской аскетики, о чем он едва ли подозревал сам. Карнеги показывает, к чему может привести страсть "быть великим", если человек не сможет смириться с ее неосуществимостью. Он говорит о душевнобольных:

"В общем, ненормальные люди счастливее нас с вами. Многим из них нравится быть ненормальными. А почему бы и нет? Они разрешили все свои проблемы. Они выпишут вам чек на миллион долларов или дадут рекомендательное письмо к Ага-хану. В созданном ими мире грез они обретают сознание значительности, которого столь страстно желали"[2].

Если всерьез отнестись к этим строкам Дейла Карнеги, не лишенным традиционно грубоватого американского юмора, то причиной помешательств он однозначно считает все ту же неутоленную гордыню. Помимо спорного тезиса о безмятежном счастье помутившихся рассудком людей он как американец делает из этого весьма оптимистичный вывод: "если некоторые так жаждут подобного сознания, что действительно сходят с ума, чтобы обрести его, то представьте себе, каких удивительных вещей мы с вами можем достичь, давая людям подлинное понимание этой стороны безумия"[3].

Как мы видим, не желание предостеречь своих читателей от столь печального исхода и не сострадание к несчастным душевнобольным побудило его вспомнить о них. Карнеги совсем не скрывает своего рода особое удовольствие от того, что этой страстью можно легко манипулировать, он даже готов поделиться этим удовольствием с читателями. Однако приведенный им факт наводит и на серьезные размышления.

Потерявшие рассудок люди, как утверждает Карнеги, живут в "созданном ими мире грез", что очень похоже на правду. Но в "мире грез" живут не только пациенты психиатров. В соответствии с христианским нравственно-аскетическим учением все, кто потерял свое собственное "я", растворившись своими желаниями, страстями, подозрениями и представлениями в том, что вокруг, а не в них, — все обманывают себя. Где же тогда кончается душевное здоровье и начинается болезнь? И кого в таком случае можно считать здоровым… Все это очень точно соответствует учению Святых Отцов Церкви о грехе как болезни человеческого духа: человек рождается зараженным этой болезнью, но от него самого зависит, позволяет ли он развиваться и прогрессировать греховной болезни в своей душе.

  1. Там же. С. 53. ^
  2. Там же. С. 57. ^
  3. Там же. ^

Во лжи обвиняется современная цивилизация

Карнеги без всякого смущения учил Америку оказывать влияние на людей и в качестве рычагов и педалей управления использовать их страсти, и прежде всего — гордость и тщеславие. Но порой его откровенность все же переходит все границы: "каждое лето я езжу в Мэн на рыбную ловлю. Я лично очень люблю землянику со сливками, но обнаружил, что по какой-то странной причине рыба предпочитает червей.

Поэтому когда я еду на рыбалку, то не думаю о том, чего сам хочу. Я думаю о том, чего хочет рыба. Я не насаживаю на крючок в качестве приманки землянику со сливками, а подманиваю рыбу червяком или кузнечиком, говоря: "Не хочешь ли попробовать?". Почему бы нам не поступать столь же разумно, чтобы привлечь к себе людей?"[1].

Может показаться, что Карнеги очень рискует, когда привлечение к себе людей сравнивает с приманиванием рыбы на удочку, — ведь читатели могут обидеться! Однако ничуть не бывало! Он все рассчитал. Зная человеческое свойство оценивать себя завышенно, он не боится сравнивать с рыбалкой завоевание друзей… на свой крючок. Не боится, потому что уверен, что каждый его читатель, отыскивающий затаив дыхание секреты влияния на людей, конечно же, отождествит себя не с рыбой, а с рыболовом, и ему будет втайне приятно встретить такое сравнение. Будучи сам таким, Карнеги уверен, что каждый человек думает и чувствует так же. И уж можно быть уверенным, что на его крючок будет насажен не кузнечик и даже не земляника со сливками, а льстивые слова и комплименты, которые всегда найдут отклик в душе тщеславного человека…

Конечно можно долго критиковать такой подход к людям, приравнивающий их к глупой рыбе, которая попадается на удочку. Можно, напротив, оставить последнее высказывание Карнеги "без комментариев" как полное саморазоблачение. Но мы поступим по-другому. За оценкой позиции Карнеги мы обратимся к другому американцу, психологу Эверетту Шострому, который дал своей книге весьма недвусмысленное название: "Анти-Карнеги, или человек-манипулятор".

Под манипулятором обычно подразумевают либо механизм для перемещения изделий или предметов, работающий, как правило, в экстремальных условиях, где человек не может находиться, например, в зоне повышенной радиации, либо фокусника в цирке. Изначально манипуляция — это движение рук (от лат. manipulus ‘горсть’). Шостром критикует Карнеги за то, что разработанный им шаблон поведения превращает человека в механизм, запрограммированный на определенные функции. "Манипулятор, — иронично замечает Шостром, — видит жизнь как крысиные бега"[2]. Этим Шостром хочет сказать, что вместо того, чтобы жить собственной жизнью, манипулятор все время "делает ставки" в выдуманной им игре и пытается управлять ее исходом.

Эверетт Шостром выносит прямо-таки беспощадный приговор современной культуре человеческих отношений, коренящейся в западно-европейской и американской цивилизации: "Современный человек — это манипулятор, кем бы он ни был — продавцом автомобилей, уговаривающим нас совершить покупку, отцом ли пятнадцатилетнего сына, уверенным в том, что он, и только он, знает, какую карьеру следует делать сыну; подростком ли, обрабатывающим взрослых ради 200-долларовых часов, или мужем, скрывающим свою зарплату от жены… Манипуляторов — легион. В каждом из нас живет манипулятор, который бесконечно применяет всяческие фальшивые трюки с тем, чтобы добиться для себя того или иного блага"[3].

Как мы видим, манипулятором Шостром называет всякого, кто пытается исподволь управлять другими, добивается от них чего-то, что ему нужно, да так, чтобы они были уверены, что делают это исключительно по собственному желанию. Во всех четырех примерах, приведенных Шостромом, общим признаком является личная корыстная цель, которую преследует человек-"манипулятор". Он хочет получить для себя какую-то выгоду, какое-то благо. Это и делает человека манипулятором.

  1. Там же. С. 63. ^
  2. . Анти-Карнеги, или человек-манипулятор. Минск, Моск. изд. группа. 1992. С. 67. ^
  3. Там же. С. 11. ^

Как человек превращается в манипулятора

Эверетт Шостром предлагает свою типологию причин манипуляции. Конечно, все, что он называет, в гораздо более тонкой и детальной разработке имеется в аскетических трудах Святых отцов христианской традиции. Тем более интересно посмотреть, как ученый-психолог середины XX века интерпретирует типы болезней человеческого духа.

Всего Шостром насчитывает пять основных причин, заставляющих людей манипулировать друг другом. При этом, управляя людьми как вещами, и сами манипуляторы неизбежно превращаются в роботов. Поэтому все пять причин обозначены Шостромом с целью отыскать выход из ситуации, в которой человек становится рабом самого себя.

Причина, которую Шостром называет первой — недоверие к себе и другим[1], приводящее к постоянному стремлению контролировать и управлять ситуацией. На языке христианской традиции такое состояние человека обычно определяется как недоверие к Богу, неверие в Его заботу о человеке и мире. Возможно ли в этом случае перестать быть манипулятором? Если это христианин, то ему необходимо положиться на Бога и довериться Его Промыслу. А что остается агностику, не знающему Бога, который, реалистично оценивая других и себя, не видит ни в ком оснований для доверия? Как в этом случае ему перестать контролировать ситуацию и управлять ею? Поистине, чтобы это сделать, у него остается один выход — стать верующим…

Вторая причина манипуляций, названная Шостромом — подмена любви, которую заслужить непросто, — властью, которую можно завоевать насильно[2]. Шостром говорит, что заслужить любовь нам мешает лжепостулат, что чем мы лучше, чем совершеннее, тем достойнее любви. При провале этой ложной установки появляется стремление подменить недостигнутое отношение любви к себе со стороны другого человека полным подчинением его себе, превращением его в свою вещь; то есть подмена любви властью. Это значит, что если нам трудно на самом деле стать лучше, мы стараемся поднять себя хотя бы в собственных глазах: мы согласны вместо признания-любви принимать признание-подчинение.

Каким понятием передается в библейском мышлении и языке христианской традиции это негативное состояние? Это — гордыня в сочетании с уверенностью, что чем более я превозношусь, тем более достоин любви, в то время как все обстоит полностью наоборот — чем более человек смиряется, то есть признается в собственном несовершенстве, тем более он симпатичен людям. Поэтому христианину для того, чтобы в этой ситуации отказаться от манипуляций, требуется, во-первых, самому себе признаться в собственных слабостях и несоответствии своему призванию. Во-вторых он должен выполнить евангельскую заповедь о нищете духовной (Мф 5:3), то есть, реалистично признав все свое несовершенство перед Богом, просить Его только о милости и снисхождении. Что касается агностика, то ему остается лишь последовать совету Шострома и признаваться в собственных человеческих слабостях, если только это осуществимо…

Третья причина относится к манипулированию людьми путем демонстрации своей пассивности. Здесь причина в чувстве беспомощности перед жизненными проблемами[3]. Человек переживает острую обиду на весь мир, когда ощущает собственную немощь; в результате, выражая своего рода протест, он отказывается от активного участия во всех своих проблемах. Именно неконтролируемый всплеск такого состояния — причина большинства самоубийств. С христианской точки зрения — это перекладывание ответственности с себя на других; обвинение в своей неудаче всех, включая Бога, — только не себя самого. Христианину, оказавшемуся в подобном состоянии, необходимо побороть малодушие прямой просьбой к Богу, может быть, из глубин отчаяния, чтобы Он вошел в эту безвыходную ситуацию и Сам ее разрешил. Неверующему не остается ничего другого, как перестать чувствовать свою беспомощность, несмотря на риск и неопределенность, окружающие его со всех сторон. Но возможно ли это?

Четвертой причиной манипуляций Шостром называет страх межличностных контактов и стремление уклониться от открытого общения[4]. Человек пытается скрыть себя подлинного под маской любых наигранных эмоций, он прячется за этикетом или распространенными шаблонами поведения. Он никому не может довериться, его страшит затруднительное положение, потому что оно показывает его беспомощным и открытым взору всех. В людях он видит только источник агрессии, ему не приходит в голову, что в каждом из них присутствует образ Божий, какой он ощущает в себе; во всем мире кроме собственной персоны он ни в ком не видит цели, а только средство для достижения комфорта. На языке христианской библейской традиции такое греховное состояние называется гордыней; ей сопутствуют глубочайшее одиночество и отчужденность.

Причина манипуляции по Шострому В чем манипуляция состоит Соответствующее понятие в христианской традиции Что требуется, чтобы отказаться от манипулирования, превращающего самого человека в "робота"
агностику христианину
1. Недоверие к себе и к другим Контроль и попытка управлять другими Недоверие к Богу, неверие в Его заботу о человеке и мире Отказаться от управления ситуацией Положиться на Бога и довериться Его Промыслу
2. Желание быть любимым; лжепостулат: чем я лучше, тем более заслуживаю любви Стремление подчинить себе другого, если не удается достичь его любви Гордыня в сочетании с уверенностью: чем более я превозношусь, тем более достоин любви Признаваться в собственных человеческих слабостях Смириться, то есть реалистично признать все свое несовершенство перед Богом
3. Чувство беспомощности перед жизненными проблемами Обида за свою беспомощность на весь мир и полный отказ от активности Перекладывание ответственности на других; обвинение всех (включая Бога) в своей неудаче Не думать Побороть малодушие прямой просьбой к Богу
о своей беспомощности, несмотря на риск и неопределенность
4. Страх затруднительного положения; боязнь тесных межличностных отношений Закрытое общение: попытка скрыться под маской наигранных эмоций Лицемерие, за которым стоит недоверие всем людям и глубочайшее одиночество гордыни Перестать бояться оказаться в затруднительном положении перед людьми Искать причину своего страха людей в недостаточной любви и доверии Богу
5. Стремление получить одобрение всех и каждого Манипулирование во взаимоотношениях с людьми с целью добиться от них одобрения Тщеславие, стремление постоянно получать приятное чувство одобрения, признания, славы Стать равнодушным к тому, как ко мне относятся окружающие люди Искать радости не в одобрении людей, но в межличностных отношениях с Богом

Христианину, если он обнаружил себя в подобном греховном состоянии, следует причину своего страха людей искать в недостаточной любви к Богу и доверии Ему; признать, что каждого человека Бог любит бесконечной крестной любовью, такой же как и его. Агностик же для того, чтобы покончить с манипулированием, если его причина в этом, должен, по совету Шострома, просто в один прекрасный момент перестать скрывать от людей свое затруднительное положение. Но откуда взять мужество?

Пятой причиной манипуляции Шостром называет стремление получить одобрение всех и каждого[5]. Одобрение требуется для того, чтобы заполнить отсутствие внутренней уверенности в правильности своих поступков и вообще своего состояния. Поэтому человек в своих взаимоотношениях с людьми всеми способами стремится добиться от них одобрения. Христианская традиция подобное состояние называет тщеславием, стремлением постоянно получать приятное чувство признания, славы от максимально большего числа людей.

Христианину при подобных искушениях, следует вспомнить евангельские слова: "Как вы можете веровать, когда друг от друга принимаете славу, а славы, которая от Единого Бога, не ищете?" (Ин 5:44). Радость — не в одобрении людей, но в подлинных личностных отношениях с Богом, и надо искать встречи с Ним как с любящей Личностью. Для агностика самое большее, что может предложить Шостром, — это равнодушие к тому, как к нему относятся окружающие.

  1. Там же. С. 26. ^
  2. Там же. ^
  3. Там же. С. 26–27. ^
  4. Там же. С. 28. ^
  5. Там же. ^

Рыночные отношения делают человека вещью

Рыночные отношения создала сама жизнь. Людям свойственно искать пути удовлетворения своих потребностей, причем человек не в состоянии реализовать их один, без помощи других людей. Условия нашей жизни определяются тем, что человеческая природа повреждена первородным грехом. Поэтому в основе общепринятых отношений может лежать одно из двух: либо человек решает свои проблемы за счет других и в ущерб другим, либо — на взаимовыгодных условиях. В нашем мире, "лежащем во зле" (1 Ин 5:19), единственной реальной альтернативой рынку, таким образом, остается только насилие и полное подавление человеческого достоинства в других. Понятно, какой выбор сделает человек, если в нем не слишком развиты уголовные наклонности, — он выберет Рынок.

Однако и Рынок — это далеко не лучший вариант решения всех проблем человеческого рода. Это, так сказать, наименьшее зло в ситуации отказа от активной борьбы с корнем зла — человеческой греховностью. Развившись из простой взаимопомощи людей, выгодной всем, из обмена самым необходимым, рыночные отношения сегодня выросли в гигантскую машину, приводящую в непрерывное движение весь земной шар. Всё включено в непрекращающееся взаимодействие: производство, торговля, банки, законы, правительства, мода, развлечения… Каждый человек неизбежно становится маленьким винтиком в этой всемирной машине и выполняет в ней ту или иную функцию. Никто из людей не в силах остановить хода этого гигантского монстра, а объединиться всем вместе против него невозможно, поскольку греховность воли каждого препятствует общему единодушию. Бездушная машина экономики превращает богоподобную личность человека всего лишь в функциональную деталь глобального мертвого механизма.

В условиях рынка взаимоотношения людей неизбежно теряют личностный характер и каждый человек из индивидуальности становится безликим "потребителем", поскольку любая функция в тотальной экономике в конечном итоге сводится к оплате труда и приобретению за деньги всего необходимого для жизни. Эверетт Шостром остро осознает эту трагедию человечества: "Главная задача рынка, — прямо говорит он, — добиться от людей того, чтобы они были вещами! И — небезуспешно. В условиях рынка человек уже не столько человек, сколько потребитель. Для торговца он — покупатель. Для портного — костюм. Для коммивояжера — банковский счет"[1].

Машина рыночных отношений сумела сделать своим приводным ремнем также и саму человеческую индивидуальность. Люди ведь все равно остаются людьми, каждый хочет остаться личностью, единственной и неповторимой. Люди протестуют против обезличивающего их рынка. И здесь за дело принимается уже Реклама. Суть рекламы в том, чтобы задеть в нас какие-то личностные струнки, говоря языком Карнеги, найти приманку, чтобы подцепить на свой крючок. Срабатывают те самые восемь желаний, которые подметил Карнеги. "Я не хочу быть "головой" у моего парикмахера, — возмущается автор "Анти-Карнеги", — я хочу везде и всюду быть Эвереттом Шостромом — цельной личностью. Мы все хотим быть особенными, — констатирует он, — когда попадаемся на крючок коммерческой мысли, которая стремится разрушить до основания именно нашу "особенность""[2]. Очаровательная прокрадывающаяся в душу рекламная улыбка прикрывает все ту же холодную сталь экономической машины, обезличивающей нас и манипулирующей нашими страстями как собственными шестеренками.

Бизнесмен неизбежно перестает замечать в человеке личность, он видит в нем лишь средство для делания денег. Возможно ли в условиях рынка добиться значительного успеха в бизнесе без манипулирования людьми как вещами? Реальность жизни скорее свидетельствует об обратном. Шостром видит главную трагедию современности в том, что "…бизнес — это один из могущественных институтов американской культуры, а манипуляции — привычный способ для любого бизнесмена добиться успеха"[3].

Но может быть, не все так мрачно? Ведь надо еще разобраться: "Законы бизнеса и личной жизни различны, и может быть, то, что плохо в отношениях между близкими людьми, хорошо для бизнесменов?" — пытается не упустить последнюю надежду Шостром. И приходит к неутешительному выводу: "Мы знаем, что манипуляции опасны и разрушительны для межличностных отношений <..> Вспомним, что манипулятор относится к людям как к вещам, но и сам при этом становится вещью"[4]. И уже как врач он свидетельствует: "многие примеры для этой книги мне подарили бизнесмены, которые искали у меня помощи при решении проблем их личной жизни. Это не случайно — по большей части бизнесмены, крайне благополучные в делах, оказывались столь же неблагополучными в личной жизни. Будучи ловкими дельцами, они были беззащитными перед проблемами семейными или в общении с друзьями"[5].

Как же все-таки в условиях рыночной психологии разрешать противоречие между бизнесом, манипулирующим личностью, и стремлением к подлинно личностным отношениям, которое заложено Богом в нашу природу? Шостром сознается, что, являясь директором института, он и сам — бизнесмен, и по сути дела уклоняется от ответа: "с одной стороны, американский образ жизни и ныне действующая мораль предлагают нам быть настойчивыми и агрессивными и убирать конкурентов со своего пути. С другой стороны, деятели церкви внушают нам смирение, любовь к ближнему, которая куда важнее и человечнее конкуренции. Современный манипулятор глубоко чувствует это противоречие"[6].

Ответ на этот вопрос, естественно, надо искать не у современных "пророков" или обличителей американского образа жизни, а в Евангелии. Нагорная проповедь Христа ставит все на свои места: "никто не может служить двум господам: ибо или одного будет ненавидеть, а другого любить; или одному станет усердствовать, а о другом нерадеть. Не можете служить Богу и маммоне" (Мф 6:24). "Маммона", запоминающееся арамейское слово, оставленное без перевода во всех языках, на которые переведен Новый Завет, означает обожествленное богатство, страсть к накопительству. Сегодня маммоной можно было бы назвать и всемирную экономическую систему, превращающую людей в своих покорных рабов.

Христианин служит одному Богу, поэтому идет наперекор системе, требующей от него включиться в тотальную цепь манипуляций людьми. Кем бы он ни был, чем бы ни занимался, к каждому человеку он относится как к бесконечно любимому Богом, любимому настолько, что именно за него Сын Божий предал Себя на смерть. Поэтому, если он бизнесмен и оказался перед дилеммой, перед которой рано или поздно должен был оказаться: поступить ли как обычная "капиталистическая акула", или себе в убыток остаться человеком — он не будет раздумывать. Он служит Богу, а не маммоне.

  1. Там же. С. 22–23. ^
  2. Там же. ^
  3. Там же. С. 125–126. ^
  4. Там же. С. 126. ^
  5. Там же. С. 125. ^
  6. Там же. С. 128. ^

Игра на струнках тщеславия

Собственное открытие главной страсти в человеке, "безотказной педали", которая всегда срабатывает, Дейл Карнеги подает своим читателям очень эффектно: "существует один важнейший закон человеческого поведения. Подчиняясь этому закону, мы почти никогда не попадаем в беду. Фактически этот закон при условии его соблюдения приносит нам бесчисленных друзей и неизменное счастье. Но стоит нам нарушить его, и мы тут же навлечем на себя бесконечные беды. Закон этот таков: всегда внушайте своему собеседнику сознание его значительности"[1].

"Закон" Карнеги между тем подает повод к размышлению. Если человек хочет стать "значительным" или жаждет, чтобы его "оценили по достоинству", то удовлетворен ли он тем, как люди к нему относятся сейчас? Понятно, что нет. Но вся беда в том, что он никогда (!) не удовлетворится, как бы его ни превозносили. Такова богоподобная душа человека, которая остается пустой, сколько бы и чем бы ее ни наполняли. Она — настолько необъятное вместилище, что только Бог может заполнить ее всю до конца, совсем, не оставив пустоты. Уже на основании одного этого мы должны были бы сделать решительный для себя вывод: оставить поиск славы от людей и искать славы, которая от Бога (Ин 5:44).

Дейл Карнеги продолжает апологию открытого им "закона", обращаясь к авторитету американских философов и психологов: "профессор Джон Дьюи, как мы уже отмечали, говорил, что глубочайшим стремлением, присущим человеческой природе, является желание быть значительным, а профессор Уильям Джеймс утверждает: "Глубочайшим свойством людей является страстное стремление быть оцененными по достоинству". Как я уже указывал, именно это стремление отличает нас от животных. Именно оно лежит в основе самой цивилизации"[2].

По-видимому, Карнеги все же не делает различия между быть значительным и быть оцененным по достоинству. Невольно возникает еще один вопрос: можно ли это считать одним и тем же? Стремление выглядеть более значительным в глазах других, то есть быть высоко оцененным ими (и даже выглядеть значительным в своих собственных глазах) и стремление стать действительно иным, стать на самом деле лучше, — это одно и то же или нет? Безусловно, разница между быть и казаться весьма существенна. Но для Карнеги вопрос стоит совсем не так. Ему совершенно не важна реальная значительность тех, кому он собирается делать комплименты. Важно воспользоваться их желанием быть высоко оцененными, чтобы получить ответное расположение. Так он пользуется тем, что, по его словам, лежит в основе самой цивилизации.

И все же что заставляет человека, не удовлетворяясь тем, какое значение другие придают ему сейчас, как они оценивают его, стремиться к тому, чтобы они его ценили еще выше и придавали ему еще большее значение? На языке христианской традиции это стремление называется тщеславием. "Значительным" можно быть только в сравнении с чем-то незначительным. Если человек хочет, чтобы его признавали таковым, это значит, что он стремится выделиться на фоне остальных. В основе желания быть "значительным", таким образом, лежит не только тщеславие, но и эгоизм.

  1. . Указ. соч. С. 122. ^
  2. Там же. ^

Вести беседу или контролировать разговор?

И вот Карнеги учит, как надо обращаться с такими "объектами", желающими быть значительными, чтобы завоевать их дружбу: "поэтому, если вы стремитесь быть хорошим собеседником, будьте внимательным слушателем. Как утверждает супруга Чарльза Нортхема Ли, "чтобы быть интересным, нужно быть заинтересованным""[1]. Но что же в этом плохого? — возразит всякий, и будет совершенно прав. Умение слушать, быть "внимательным слушателем", действительно необходимо для подлинного межличностного контакта. В какой же момент Карнеги с этой бесспорно правильной позиции соскальзывает на путь манипуляций, препятствующих искреннему общению людей?

"Задавайте вопросы, на которые другому человеку приятно будет отвечать, — продолжает он. — Поощряйте его к тому, чтобы он рассказывал о себе и о своих достижениях"[2]. Эта корректировка беседы, которой учит Карнеги, проводимая, чтобы "понравиться людям", — уже прямая манипуляция! Да это и никакая не беседа! Это — подзадориваемый манипулятором монолог лишь одного ее участника, который упоен собой и слышит одного себя. А сам манипулятор в глубине души может потирать руки от удовольствия и потихоньку над ним посмеивается. Ведь не для того он "разогрел" своего собеседника, чтобы действительно слушать его самовлюбленный бред — он просто "завоевывает" себе очередного "друга", который ему может пригодиться.

Ну а после этого Карнеги с еще большей откровенностью сознается, что, собственно, он думает о тех, с кем приходится вести такого рода беседы. Кому-то, безусловно, его откровенность покажется граничащей с цинизмом: "помните, что человека, с которым вы разговариваете, в сто раз больше интересует он сам, его нужды и его проблемы, чем вы и ваши проблемы. Его зубная боль имеет для него большее значение, чем голод в Китае, от которого умирает миллион людей. Фурункул у него на шее интересует его больше, чем сорок землетрясений в Африке. Подумайте об этом в следующий раз, когда вы вступите в беседу. Итак, если вы хотите понравиться людям, соблюдайте правило: будьте хорошим слушателем. Поощряйте других говорить о самих себе"[3].

Это — наиболее уязвимый момент в "наставлениях" Дейла Карнеги; критики, как правило, замечают его в первую очередь. Российские психологи В.П. Зинченко и Ю.М. Жуков, представляя соотечественникам книгу американского "знатока человеческих отношений", позволили себе заметить: "система "правил Карнеги" содержит в себе неувязки, а иной раз самые настоящие противоречия. Попытка следовать всем правилам сразу может оказаться неудачной. Попробуйте одновременно реализовать принцип "будь искренен в выражении своих чувств" и принцип "веди разговор в русле интересов собеседника" в случае, когда интересы собеседника вам неинтересны, — здесь явное противоречие"[4].

Эверетт Шостром в отличие от них критикует не формальные противоречия в правилах Карнеги, а то, к чему ведут его советы. А ведут они к замене личностного контакта его бессмысленной имитацией, которая на деле еще глубже отчуждает людей друг от друга. "Истинный личностный контакт невозможен без риска"[5], — заявляет Шостром.

Чем же "рискует" человек, когда сознательно допускает в свою душу другого и ожидает взаимности? Он знает, что другой, будучи свободной личностью, может принять, а может отвергнуть его и глубоко ранить его незащищенное, исполненное открытости сердце. Манипулятор, напротив, боясь риска, даже и не пытается вступить в межличностное общение, но обходится поверхностным разговором "о погоде". Он уходит от риска быть отринутым, но одновременно лишает себя встречи с другим лицом к лицу. Едва ли мелкое самодовольство манипулятора может быть полноценной заменой радости, которую приносит взаимное глубоко личностное узнавание людей, условие которого — полностью открытый контакт.

Шостром поэтому и говорит, что "манипулятор, который предпочитает не рисковать, вполне обходится полуконтактами. Куда удобнее, думается ему, контролировать окружающих, чем взаимодействовать с ними. Поэтому он не вступает в беседу, а контролирует ее". Шостром очень точно подмечает, чем, собственно, занят манипулятор, когда ведет разговор: "он должен выбрать тему разговора, потом оценить расклад сил, то есть в процессе беседы он скорее оценивает происходящее, чем слушает. Он не пытается понять, зато всеми силами стремится убедить. Если аудитория по каким-либо причинам ему не подходит, он уйдет от контакта веками протоптанной дорожкой, то есть ограничит разговор общепринятыми фразами на "безопасные темы", например замечаниями о погоде"[6].

  1. Там же. С. 115. ^
  2. Там же. ^
  3. Там же. С. 116. ^
  4. . Предисловие // . Указ. соч. С. 10–11. ^
  5. . Указ. соч. С. 42–43. ^
  6. Там же. С. 43. ^

Искренняя лесть или льстивая искренность?

При всех недвусмысленных наставлениях о том, как завоевывать друзей манипулятивными комплиментами, Карнеги отдает себе отчет в том, на что он покушается. Истина — ценность "номер один" христианства, которая за две тысячи лет глубоко укоренилась в мироощущении людей. Европейская культура хотя бы в подсознательных основах пока еще остается христианской, и человек, к ней принадлежащий, никогда не скажет прямо в лоб, что лесть и неискренность — это хорошо, а правдивость — плохо.

И Карнеги не может с этим не считаться. О, он тоже горячо осуждает лесть! "Лесть — это фальшь и, подобно фальшивым деньгам, которые вы попытались бы сбыть, может в конце концов довести до беды"[1], — разъясняет он пагубность этого порока на языке, хорошо понятном его читателям-бизнесменам. А что касается его собственных советов, как завоевывать друзей, то на этот счет у него припасена концепция, не лишенная правдоподобия даже в свете строгой христианской морали. То, что на первый взгляд кажется лестью, может оказаться еще какой добродетелью! Все приемы "нравиться людям", которые Карнеги выводит в своей книге, он представляет в качестве законного "признания достоинств" в окружающих.

"В чем разница между признанием достоинств и лестью? — спрашивает он и тут же спешит объяснить: — на этот вопрос легко ответить. Признание искренне, а лесть лицемерна. Первое исходит от сердца, вторая — только из уст. Первое бескорыстно, вторая же эгоистична. Первым все восхищаются, вторую все осуждают <…> Нет! Нет! Нет! — трижды отрекается он от малейшей склонности к лести, — я вовсе не рекомендую вам прибегать к лести. Ничуть. Я веду речь о новом образе жизни. Позвольте мне повториться. Я веду речь о новом образе жизни"[2].

Прежде чем рассмотреть новый образ жизни, проповедуемый Карнеги, имеет смысл выяснить вопрос о лести и "признании достоинств". Если мы зададимся вопросом, с какой целью люди прибегают к лести, то должны будем ответить: чтобы от этого получить какую-то выгоду, которая может выражаться в самых неожиданных формах. Но давайте чуть разовьем собственную мысль Карнеги, который приравнивает лесть к фальшивым деньгам. К чему, в таком случае, можно приравнять "признание достоинства"? В его системе мышления признание достоинств сравнивать больше не с чем, как только тоже с денежными знаками, но только не фальшивыми, а по праву находящимся в обороте, за которые смело можно покупать все, что хочешь. Но, как известно, деньги для человека представляют ценность не сами по себе, а потому, что в обмен на них мы получаем необходимый товар. Значит, за "бескорыстным" признанием достоинства все-таки притаилась мысль о товаре, какая-то определенно меркантильная цель!

Лукавство здесь в том, что признак, по которому Карнеги проводит сравнение между лестью и признанием достоинства, — это всего лишь степень искренности того и другого. Если же сравнить их с точки зрения побуждения, с которым делается то и другое, то различие между ними исчезнет. Какая разница между грубой лестью и "бескорыстным" признанием достоинства, если в обоих случаях за ними стоят неискренние мотивы! Можно ли называть бескорыстными пусть даже заслуженные комплименты, если человек их делает, не раскрывая полностью себя другому, оставляя в глубине себя расчеты на расположение и дружбу того, кому он говорит приятные слова?

Уже приводившиеся выше российские критики Дейла Карнеги В.П. Зинченко и Ю.М. Жуков здесь встают на защиту позиций теоретика американского образа жизни: "нередко Карнеги обвиняют в том, что он учит людей искусству делать комплименты, науке изощренной лести. Данные обвинения зиждятся на неправильном понимании пафоса книги, — возражают авторы предисловия к ее русскому изданию. — То, о чем ведет речь Карнеги, на современном языке называют наградой, а не комплиментом. Комплимент есть незаслуженная похвала, а награда — похвала заслуженная. Нет ничего легче, чем научиться дежурным комплиментам, говоря женщинам, что они хорошо выглядят, а мужчинам — что они умны. Для того, чтобы поступать так, можно не видеть другого человека и не слушать его. Умение же награждать основано на внимании к другому человеку, потому что во внешности, поведении и словах другого человека надо найти и отметить то, что действительно достойно похвалы…"[3].

Никто не спорит, хочется ответить уважаемым российским психологам, всегда можно найти, что похвалить. Но вот вопрос — что побуждает раздавать как комплименты, так и награды? Не собственная ли выгода, не какая-нибудь припасенная про запас манипулятивная цель? Так что разница между комплиментом и наградой — это все равно разница между грубой и утонченной лестью. Что уж тут таить грех — надо называть вещи своими именами.

  1. . Указ. соч. С. 61. ^
  2. Там же. ^
  3. . Указ. соч. С. 11–12. ^

"Новый образ жизни"

Теперь пришла пора вернуться к тому "новому образу жизни", подаренному Дейлом Карнеги американцам, который теперь является одной из составляющих американизации, интенсивно ведущейся в пределах бывшей страны Советов. Понятно, что "карнегизация всей страны" (выражение московских издателей книги Шострома) — не самое худшее, что она несет с собой. А, кстати, тот же Эверетт Шостром как врач и психолог уже в достаточной мере видел плоды этого нового образа жизни, приводящего человека к глубочайшему одиночеству и полному отчуждению от всех.

"Новый образ жизни Карнеги" несет с собой прежде всего легкость и комфортность в общении. "Манипуляторы, привыкшие считать окружающих марионетками, — объясняет природу этой раскованности Шостром, — не испытывают особых сложностей в установлении контакта. "Следует только дернуть за ту или иную веревочку, — думают они, — и контакт с этим человеком установлен""[1]. Но мы уже имели возможность убедиться, какова действительная ценность такого "контакта". "Новый образ жизни" по Карнеги — это закрытое манипулятивное общение с людьми, в котором самой ходовой "валютой" становится "признание достоинства"; с точки же зрения мотивов и конечных целей оно ничем не отличается от грубой лести.

Манипулятор совершает трагическую ошибку, когда подлинное личностное общение он подменяет игрой на тщеславии и других человеческих страстях. Он не принимает участия в жизни другого человека, которое может обогатить его собственную жизнь новым содержанием любви и ответственности. Установленный им контакт не становится подлинным событием его жизни. Манипулятор только наблюдает со стороны, как реагирует на "потягивание" тех или иных "нитей" души тот, кем он пытается управлять как предметом, хотя и одушевленным. И в конце концов он остается в полном и безнадежном одиночестве, мучительном от того, что в себе самом он уже окончательно потерял все пути к душе другого.

"Новый образ жизни", к которому призывает Карнеги, — это жизнь, лишенная глубокого личностного общения людей, наполненная бесконечным расчитыванием каждого своего шага для того, чтобы скрыть свои подлинные цели и незаметно для окружающих превратить их в послушных исполнителей своей воли.

В середине 50-х годов XX столетия американский философ и психолог действительно первой величины — Эрих Фромм — предупреждал: "сегодня человек стоит перед самым главным выбором: это выбор не между капитализмом и коммунизмом, а между роботизмом (как в его капиталистической, так и коммунистической форме) и гуманистическим коммунитарным социализмом"[2]. "В XIX в., — поясняет он, — бесчеловечность означала жестокость, в XX она означает шизоидное самоотчуждение. В прошлом опасность состояла в том, что люди становились рабами. Опасность будущего в том, что люди могут стать роботами. Правда, роботы не восстают. Однако если им придать человеческий характер, то они не могут жить и оставаться здоровыми <…> они разрушают свой мир и самих себя, так как более не могут выносить бессмысленную скуку"[3]. Заключение Эриха Фромма пессимистично: "множество фактов свидетельствуют о том, что человек, по-видимому, выбирает роботизм, а это означает в конечном итоге безумие и разрушение". Увы, сегодня мы уже видим, как сбываются худшие прогнозы Фромма.

  1. . Указ. соч. С. 41. ^
  2. . Здоровое общество // Психоанализ и культура (Серия "Лики культуры"). М., 1995. С. 565. Явление, названное Э. Фроммом "гумманистический коммунитарный социализм", ничуть не ближе христианскому сознанию, чем роботизм, поскольку скрывает в себе подмену: в качестве высшей цели человеку предлагается не богослужение, а общение чисто человеческое. ^
  3. Там же. С. 563. ^

Принцип жизни — двойственность и лукавство

Авва Дорофей называл "ложью словом" всякое сознательное искажение действительности, которое делается с целью, подчас как будто даже благовидной. "Ложь словом" он противопоставлял "лжи мыслью" — непреднамеренному самообману, когда человек принимает желаемое за действительное, и "лжи жизнью" — циничному пороку, прикрывающемуся добродетелью.

До сих пор "ложь словом" мы рассматривали в основном в варианте льстивого внушения людям сознания их значительности[1]. Но в жизни можно встретить необычайно пестрое многообразие подобной лжи, конечная цель которой всегда — обходиться с людьми как с марионетками кукольного театра. Поскольку вопрос о типологии манипуляторов в свое время основательно занимал Эверетта Шострома, то мы и обратимся к нему как признанному эксперту.

Основные типы манипуляторов Эверетт Шостром разбил на четыре группы — по два противоположных типа поведения в каждой[2]. Хотя, если внимательней рассмотреть стержневые пороки, вокруг которых объединены четыре группы, то их можно еще сократить до двух. В одной прямое насилие противопоставляется манипулятивным изощрениям для достижения тех же эгоистических целей. В другой недоверие и подозрительность к людям противопоставляются завышенной оценке собственной значимости для окружающих.

Первая группа Шострома: Диктатор — Тряпка. Диктатор пытается добиться своего путем прямого насилия и подчинения себе. Он властолюбив, дерзок и стремится всегда повелевать. В открытых личностных контактах он видит угрозу потери своей власти, именно этот страх делает его диктатором. Его противоположность Тряпка малодушен, также боится искренности, поэтому стремится добиваться своих эгоистических целей не напрямую, а путем различных манипуляций.

Вторая группа: Калькулятор — Прилипала. Калькулятор — тот, кто все время следит за другими. К контролю над всеми Калькулятора побуждают: недоверие, подозрительность и страх, развившиеся из его глубокого эгоцентризма. Его противоположность Прилипала не страдает страхом перед людьми, зато у него все из того же глубокого эгоизма развилось потребительское отношение к ним, стремление жить за счет других; он манипулирует чувством жалости людей, стремится стать предметом забот окружающих.

Собственно, из четырех групп Шострома две следующие — это разновидности двух первых. Разновидностью антиподов Диктатор — Тряпка является третья группа: Хулиган — Славный Парень. Хулиган пытается достичь своих целей путем агрессии и прямого насилия. Он подвержен раздражительности, ненависти, и, разумеется, страху. В отличие от Диктатора, действия которого санкционированы той или иной правовой ситуацией, Хулиган действует вопреки установившимся нормам приличия или даже законности. Славный Парень добивается своих эгоистических целей, в отличие от Хулигана, лицемерно надев маску доброжелательности; он лишен страха перед людьми и манипулирует их воспитанностью и чувством порядочности. Однако, как подчеркивает Шостром, "вы не сможете бороться со Славным Парнем. Удивительно, но в любом конфликте Хулигана со Славным Парнем Хулиган проигрывает" Это легко объяснимо: в отличие от Хулигана, Славный Парень не порабощен страхом.

Наконец, последняя, четвертая группа антиподов Шострома: Судья — Защитник, соотносится со второй: Калькулятор — Прилипала. Судья в еще более яркой форме, чем Калькулятор одержим уверенностью в непогрешимости всех своих суждений, гордыней и нетерпимостью. Что же касается Защитника, то от Прилипалы он отличается тем, что от распоряжения чужими судьбами получает особое тщеславное удовольствие, а вовсе не стремится, как тот, получить выгоду от собственной зависимости. В этом Защитник чем-то близок к Диктатору, но отличается от него отсутствием страха и маской доброжелательности. Со своим антиподом Судьей Защитник сходен уверенностью в том, что знает лучше своих "подопечных", что им необходимо.

Надо сказать, что Эверетт Шостром вполне сознает неполноту и неизбежное обеднение всякой классификации типов человеческого поведения. Вышеприведенная типология построена им на основе двух критериев: 1) противопоставление активной и пассивной позиций; 2) противостояние страха и недоверия к людям с одной стороны, и самоуверенности во взаимоотношении с ними — с другой. Психолог не замыкается на этой систематизации и иногда попутно может добавлять еще критерии, способные образовать аналогичные классификации, как, например: "философия соревнующегося манипулятора — выигрывать любой ценой. Философия индифферентного манипулятора — отвергать заботу".

Очевидно, то, что все восемь или более — сколько можно еще насчитать — типов манипуляторов имеют общую черту: глубокий эгоизм и индивидуализм, которые не позволяют людям решиться на открытое искреннее общение, но направляют их по пути манипулирования окружающими как неживыми предметами. Ложь и двойственность во взаимоотношении с людьми делают манипуляторов бесконечно одинокими и замыкают их на себя, отчего прежде всего они сами становятся глубоко несчастными.

  1. . Указ. соч. С. 122. ^
  2. . Указ. соч. С. 30–31. ^

Неискренность в близких отношениях

Близость между людьми может быть горизонтальной и вертикальной. Горизонтальный тип — это отношения равенства друзей, супругов, братьев, сестер и т. д. Вертикальный — это, в первую очередь, — отношения родителей и детей и далее — представителей разных поколений или даже разных ступеней социальной структуры, хотя в последнем случае возникновению подлинной близости препятствуют функциональные роли. В соответствии с этим каждый тип создает характерные для него манипуляции.

Вертикальный тип представляет особую сложность для анализа отношений. Система: родители — дети (и ей аналогичные) манипулятивна по своей изначальной природе, она включает две противоположные социальные функции, связанные комплексом взаимных обязанностей. Задача родителей — сначала вскормить появившееся на свет дитя, а затем, по мере того, как с возрастом в нем пробудятся и начнут углубляться черты личности, привить ему правильное (естественно, с точки зрения родителей!) понимание жизни.

Поэтому вопрос, что здесь является, а что — нет, манипуляциями в нашем отрицательном смысле, требует дополнительного уточнения. Да, собственно, и вопрос этот не возникает, пока дитя не ощутит себя личностью, имеющей право на мнение, несогласное с родительским. А это, как правило, увы, наступает гораздо раньше, чем родители объективно могут предоставить своему дитяти такое право в силу его социальной и физиологической незрелости.

Если манипуляцией мы называем подмену открытого личностного контакта закрытым, отношение к человеку как к объекту, от которого требуется добиться какого-то результата, а не как к субъекту общения, то мы, руководствуясь Шостромом, должны прямо сказать, что любой внимательный тактичный родитель, бережно подправляющий неудачные шаги своего дитяти так, чтобы его не ранить и не сломать его индивидуальность, — злостный манипулятор! А тот родитель, который напрямик, без обиняков "бороздит" душу ребенка, имеет с ним непосредственный личностный контакт!

Всякий разумный человек скажет, что это абсурд, и откажется применять критерий открытости к взаимоотношениям родителей и детей. Дети принципиально не могут понимать родителей, как они, например, понимают своих сверстников. У них нет еще и малой доли того жизненного опыта, который определяет личность родителей и без которого их понимание остается неполным. Поэтому попытка родителей достичь полной открытости перед детьми, стать равными, не может привести к искомому взаимопониманию, но, напротив, приведет к потере родительского авторитета. При нормальных взаимоотношениях естественное непонимание детьми родителей компенсируется почитанием, о котором гласит пятая заповедь Моисея. И разрыв между ними сокращается очень медленно и едва ли успевает исчезнуть совсем к закату жизни родителей и к полной зрелости детей.

Между прочим, наш американский "эксперт по манипуляторам" Эверетт Шостром, увлеченный их "разоблачением", этому важному моменту совсем не придает значения. Он лихо вклинивается со своим анализом во взаимоотношения родителей и детей. "Самое интересное то, — замечает Э. Шостром, — что манипулятор может испытывать многие чувства вполне искренне, но он непременно попытается использовать их "на что-то полезное", как он думает. То есть в нагрузку к искренним слезам дается некая манипулятивная цель"[1].

Шостром с обычной для него беспощадной иронией приводит пример матери, пытающейся воздействовать на детей фразами типа: "иди и радуйся, и не думай о том, что у меня болит голова", или: "не беспокойся обо мне. Зачем тебе думать о таких пустяках"[2]. Конечно, подобная манера воспитания показывает яркий пример того, как материнской жертвенностью прикрыт вопль о сострадании. Но даже если это гротеск, можно ли все так упрощать, раз и навсегда повесив на измученную мать ярлык манипулятора?

К сожалению, слишком узнаваема воспитательная ситуация, когда родители в отчаянии чувствуют, что теряют контроль над детьми именно в тот момент, когда детей "понесло" и именно сейчас дети нуждаются в действенном вразумлении. Можем ли мы сомневаться в том, что мать, о которой полушутливо говорит Шостром, искренна в своем желании детям добра, хотя она и применяет к ним не самые удачные воспитательные меры? Никому в голову не придет в этом усомниться.

Тогда сам собой встает и следующий вопрос: что могло толкнуть ее на неискренний путь спекулирования сыновними чувствами своих детей? Ответ слишком очевиден, особенно для тех, кто имеет не только сыновний, но и родительский опыт; причина — в бессилии и отчаянии. Родительская любовь — чувство, не поддающееся самоконтролю. Нет для родителей страдания большего, чем если их детям угрожает опасность, о которой дети сами даже не догадываются. Ведь как бы ни был родитель терпим к пороку, если он на себе испытает жестокость своих детей, он "кожей" ощутит, как они несчастны, какой мучительный мрак в их душах! Чем растопить и отогреть их ожесточившиеся сердца, если они ни о чем не хотят слышать?.. Мать видит, что дети, эгоистически замкнувшись на собственной персоне, не хотят признавать никого, даже ее. Может быть, на этот случай и существуют какие-то другие воспитательные меры, лучше манипулятивных. Но есть ли у нее в этот отчаянный момент силы для творческого поиска?

Не степень открытости является решающим критерием искренности отношений между родителями и детьми. Ведь детей от полного понимания их родителей все равно отделяет непройденное пространство жизненного опыта. С другой стороны, родители, в силу жертвенности, которая является частью их природно-социальной роли, также оставляют детям пространство самостоятельности, необходимое для их взросления. В действительности неискренность в отношениях вертикального типа проявляется в том, что полная жертвенность со стороны родителей и полное доверие со стороны детей подменяются поиском каких-то эгоистических интересов только для себя.

Горизонтальные отношения во всем их бесконечном многообразии, напротив, терпят основные потери от закрытого типа общения. Этот тип, к сожалению, распространен не только в функциональной сфере, когда людей связывает, например, работа. Искушение поставить какие-то "важные" цели выше прямого, ничем не замутненного личностного контакта, слишком часто встречается и среди близких родственников. Ради этой "высшей", как кажется в этот момент, цели душа захлопывается перед людьми самыми близкими, даже перед супругом или супругой, и начинается манипулирование ими по уже известной схеме.

Здесь уже Эверетту Шострому есть где разгуляться. "Самые интересные находки манипуляторов, — со знанием дела сообщает он, — в области любовных отношений. Ключевая фраза здесь: Если бы ты любил меня, то ты бы… О чем может свидетельствовать эта фраза, сказанная одним из супругов? Какой-то знак внимания, подарок, вещь, или все, что угодно в этот момент воспринимается единственной целью, а спутник или спутница жизни, покуда не обеспечит эту единственно заслуживающую внимания цель, не может доказать свою любовь, и, следовательно, не заслуживает ответной любви. Не он или она — цель; цель в том, что ожидается от него или от нее. А сам он или сама она — всего лишь средство на пути к цели…

Шостром в привычной для него саркастической манере дает "советы", как добиться более искренних чувств мужа, типа следующих: "Останься без обеда; тогда ты сможешь положить лишнее яблоко ему в портфель. ("Родной, тебе витамины нужны больше, к тому же я почти не хочу есть"). Не говори ему о том, что ты дважды падала в обморок в торговом центре от слабости, когда покупала ему рубашку (но удостоверься, что он знает о твоих обмороках). Открой окно в его спальне как можно шире, чтобы у него было больше воздуха, и закрой свое окно, чтобы не использовать его запас"[3].

Конечно, это не всерьез, но к чему на самом деле могут привести шутливые советы Шострома? Ясно, что за этим "почти не хочу есть" муж безошибочно почувствует лукавство. Раз она не раскрывается до конца, значит ей есть, что скрывать. А может быть… И понятно, что ком взаимного недоверия может вырасти мгновенно до самых невероятных размеров.

В супружеских отношениях как в предельном выражении горизонтальных человеческих связей губительна малейшая неискренность. Не случайно первой реакцией учеников Христа, услышавших, сколь велика ответственность вступающих в брак, в котором взаимопроникновение двоих делает из них одно, была реакция испуга перед трудностью этого подвига: "если такова обязанность человека к жене, то лучше не жениться" (Мф 19:10). Любые попытки добавлять к искренним чувствам манипулятивные цели здесь особенно угрожают взаимным отчуждением — охлаждением и даже потерей любви.

  1. Там же. С. 50. ^
  2. Там же. С. 51. ^
  3. Там же. С. 50–51. ^

Возможно ли в этом мире совсем избежать лжи

Ложь разрушает личностное общение людей и их разъединяет. Понятно ли нам сегодня, о чем говорит авва Дорофей, хотя мысль его кажется для нас совсем не новой? Он говорит, что человеку, привыкшему хитрить и изворачиваться, "никогда не верят, но хотя он и правду скажет, никто не может дать ему веры, и самая правда его оказывается невероятною". За этой мыслью, в общем-то крепко внушенной нам еще с детства, встает глубинное святоотеческое понимание природы и действия лжи.

Правда — это не просто информация, соответствующая действительности. Это — особое состояние взаимной открытости людей. И наоборот, ложь может заключаться в формально правдивых словах, но исходящих из лукавого сердца, в котором потаенной от всех осталась длинная цепь корыстных ожиданий и расчетов на эту "правду". Именно в этом — одно из объяснений, почему Христос запрещал нечистым духам открывать, что Он Сын Божий (Мк 3:11–12). Правда из уст демонов переставала ею быть.

Правда, высказанная лживым человеком, ничуть не прибавляет душевной близости людям, следовательно, не выполняет своего предназначения. А мы сегодня этого уже почти не чувствуем — нашей привычной средой стало отчуждение и эгоистическое одиночество, и ложь нам уже не кажется нравственной пыткой, лишающей подлинных переживаний встречи с другой личностью. В отличие от нынешнего мироощущения отцы христианской традиции видели во лжи прежде всего разрыв связей с другими людьми и с Богом, потерю того, что наполняет человеческую душу жизнью и без чего она обречена на холод опустошенности.

Нельзя терять из виду всю глубину понимания Святыми Отцами природы лжи, когда мы обращаемся к ним за ответами на наши вопросы. Авва Дорофей, например, при всем однозначно осуждающем отношении к лжи, остается предельно реалистично мыслящим человеком. Он признает, что в реальности нашего падшего мира бывают ситуации, когда искажение действительности становится единственно правильным выходом из положения. Именно так надо понимать его выражение "изменить слово".

"Иногда случается такое дело, — объясняет он ситуацию, — что бывает крайность скрыть мало, и если кто не скроет мало, то дело приносит большое смущение и скорбь. Когда встретится такая крайность, и видит кто-либо себя в такой нужде, то может посему изменить слово для того, чтобы не вышло, как я сказал, большего смущения и скорби, или обиды".

Итак, является ли ложью "изменение слова", о котором говорит авва Дорофей? Согласно его же утверждению, всякий грех и ложь "происходит или от сластолюбия, или от сребролюбия, или от славолюбия". А здесь мотив совсем другой — избежать "большего смущения и скорби", большего по сравнению со смущением, какое вносит "крайность скрыть мало". Например, в супружеских отношениях, которые принципиально не переносят закрытой формы общения, все же может возникнуть необходимость в эпизодической закрытости, допущенной с целью пощадить уязвимость близкого человека или какую-то другую его немощь.

Но тем не менее, предупреждает авва Дорофей, это "изменение слова" или "сокрытие мало" все равно остается самой настоящей ложью! Поэтому старец стремится предотвратить слишком частое обращение его учеников к крайности, чтобы "изменить слово". Каков бы ни был мотив закрытой формы общения — жалость или эгоизм, — по этой причине одинаково неизбежно вырастает препятствие подлинному межличностному контакту. Человек, решившийся на эту крайнюю меру, неизбежно несет потери. Из двух (а может быть и более) зол ему приходится выбирать наименьшее. Но зло от этого не становится добром, оно остается злом.

Поэтому авва Дорофей тех, кто все же решился на вынужденную неискренность, призывает к покаянному настроению: "но когда случится такая великая необходимость уклониться от слова правды, то и тогда человек не должен оставаться беспечальным, а каяться и плакать перед Богом, и считать такой случай временем искушения <…> кто хочет по необходимости изменить слово, то он должен делать это не часто, но разве в исключительном случае, однажды во много лет, когда видит, как я сказал, великую необходимость, и это самое, допускаемое весьма редко, пусть делает со страхом и трепетом, показывая Богу и произволение свое, и необходимость, и тогда он будет прощен, но вред он все-таки получает". Интересен здесь своеобразный душепопечительский прагматизм старца, когда он даже называет допустимый период намеренного искажения истины. Видимо, эти "много лет" характеризуют реальность духовной атмосферы той монашеской жизни.

Если же теперь мы перенесемся из VII века в наше время, то опять перед глазами встает образ манипулятора, которого идеализирует Карнеги и критикует Шостром. Как резко он контрастирует с христианином, решившимся на неискренность во избежание большего зла! Манипулятор уверен, что его закрытое общение — единственно возможная форма социальной жизни, в то время как христианин относится к ней как к греховной аномалии, хотя порой неизбежной.

Карнеги уверен, что "новый образ жизни", основанный на манипуляциях человеческими страстями, принесет "бесчисленных друзей и неизменное счастье", то есть однозначно положительный результат. А авва Дорофей категорически настаивает, что ложь всегда безрадостна, даже если ее ценой удается избежать худшего зла, на ней нельзя ничего построить! Современная психологическая наука со своих позиций в лице Шострома здесь принимает сторону аввы Дорофея, выражающего основы христианского знания о мире и человеке.

Ложь словом и ложь жизнью по авве Дорофею

Третий тип лжи по классификации аввы Дорофея — это ложь жизнью. В отличие от самообмана, то есть лжи мыслью, и в отличие от лжи словом, имеющей под собой чаще отрицательные, но иногда положительные мотивы, эта ложь заключается в циничной двойственности самой жизни.

Словами "ложь жизнью" авва Дорофей называет глубокую греховную испорченность человека, который привык к пороку, не боится его и не стесняется. Но, поскольку общественное мнение все же осуждает порок, а ценит все-таки добродетель, то он считает выгодным скрываться под добродетельной маской. Побуждения к лжи жизнью, как мы видим, однозначно греховные, в отличие от лжи словом, которая, согласно авве Дорофею, хотя и приводит неизбежно к потере открытого искреннего общения, но иногда бывает из добрых побуждений.

Авва Дорофей сравнивает в некоторых моментах обман лгущего жизнью с ложью словом. Он "не потому удивляется добродетели, что желает похвалить ее, — противопоставляет преподобный старец лжеца жизнью тому, кто неискренен в словах, но внутренне страдает от этого, — ибо если бы он говорил с сею мыслею, то он сперва со смирением сознался бы в своей немощи, говоря: "горе мне окаянному, я сделался чуждым всякого блага", и тогда уже, по сознании своей немощи, стал бы он хвалить добродетель и удивляться ей".

Лгущий словом еще способен испытывать нравственные муки от того, что его дела расходятся со словами. А лжец жизнью, — продолжает их сравнение авва Дорофей, — "не с тою целью хвалит добродетель, чтобы не соблазнять другого, ибо он должен бы был (в сем случае) думать так: "поистине я окаянен и страстен, но зачем мне соблазнять других? Зачем наносить вред душе иного и налагать на себя и другую тяжесть?". И тогда, хотя бы он в том (вышеупомянутом) и согрешил, однако же коснулся бы и добра; ибо осуждать себя есть дело смирения, а щадить ближнего есть дело милосердия".

Лжец словом, как уже говорилось, может искренне ценить добродетель, в душе каясь в своем несоответствии собственным же словам и боясь соблазнить окружающих. В противоположность этому "жизнию своею лжет тот, кто, будучи блудником, притворяется воздержным; или, будучи корыстолюбив, говорит о милостыне и хвалит милосердие, или, будучи надменен, дивится смиренномудрию <…> Но не по какой-либо из упомянутых причин удивляется, как я сказал, добродетели, — продолжает авва Дорофей, — но или для того похищает имя добродетели, чтобы покрыть свой стыд, и говорит о ней, как будто и сам он совершенно таков, или часто для того, чтобы повредить кому-нибудь и обольстить его" (9,17–18).

Как мы видим, единственное, что о лжи жизнью говорит авва Дорофей, это — стремление под личиной добродетели скрыть порок. Такова природа этого типа лжи: в чем бы она ни состояла, ее схема одна — сознательная попытка выдать одно за другое, — обмануть. Человек всегда стремится к добру (как бы искаженно он его ни понимал) и всегда избегает зла (опять-таки, как он его понимает). Противоположные полюса добро — зло лежат в самой основе человеческого сознания, определяют глубокую структуру психики. И они движут поведением и всей жизнью каждого человека и, соответственно — всего мира. Поэтому мотивы и смысл любого обмана состоят в том, чтобы выдать за что-то ценное то, что на самом деле не представляется ценностью.

Любое общество ценит (если не принимать во внимание материальные блага) честность, порядочность, справедливость, законопослушание, — словом, все те добродетели, которые гарантируют спокойную жизнь и процветание каждому члену этого общества. Поэтому противоположные им пороки всегда выгоднее не показывать, а спрятать.

Правда, в наше время в результате катастрофического падения нравов в массовом сознании многие грехи, например, против целомудрия, воспринимаются теперь почти как невинность, или чуть ли даже не особый вид добродетели, и порочные циники вовсе не считают нужным их скрывать. Эта ложь еще губительнее, поскольку в атмосфере перемешанных нравственных ориентиров люди тщеславятся пороками и стесняются добродетелей. Едва ли авва Дорофей в свое время представлял себе, что мир может быть настолько перевернутым. Всеобщий обман массового сознания куда страшнее "частного" обмана порочным человеком людей, непосредственно его окружающих, поскольку порок уже не просто прикрывается добродетелью, но дерзко объявляет себя ею.

Но и эта ложь современного массового сознания является лишь дальнейшим углублением лжи жизнью, показанной Святым Отцом VII века. В его времена было хорошо известно, что нередко встречаются попытки ложное, надуманное учение поставить на место живого, переживаемого на опыте, знания Бога и объявить лжеучение самой истиной. Тот же самый прием и теперь — объявить порок или даже преступление, как, например, аборты, необходимостью, полезной для всех. Схема осталась прежней — вместо добра подсунуть зло. Поэтому авва Дорофей и делает заключение, что ни одна злоба, ни одна ересь, ни сам диавол не может никого обольстить иначе, как только под видом добродетели. Если сам диавол преобразуется в ангела светла, — ссылается он на апостола Павла, — то неудивительно, что и слуги его преобразуются в служителей правды (2 Кор 11:14–15).

Суть современной гедонистической цивилизации в том и состоит, чтобы если не прямо отвергнуть Христа, то хотя бы затушевать "уж слишком острую дилемму": никто не может служить двум господам… не можете служить Богу и маммоне (Мф 6:24). Для этой цели годятся все средства. Самое эффективное — воспитать в людях отношение к лжи как к чуть ли не высшей добродетели; именно таков конечный результат "карнегизации всей страны". Вот тогда человек, стремясь к успеху в бизнесе, к исполнению своих эгоистических пожеланий, относясь к людям как к вещам, получит к тому же еще одно "удовольствие" — уверенность, что он служит не маммоне, а Богу. Поэтому сегодня нам так важно сделавшуюся уже привычной "цивилизованной" этику подвергать прямой и жесткой проверке с евангельских и церковных позиций.

Православная аскетика и психоанализ Экзистенциальное мышление христианской аскетики. Протоиерей Михаил Дронов

Учение Христа было в полном смысле переворотом привычного мышления как иудеев, так и всего Древнего мира. Это относится прежде всего к пониманию ценности. Главная ценность теперь — не обладание чем-либо как своим, будь то вещи этого мира и даже люди. Главная ценность — личностное общение. "Я ищу не вашего, а вас" (2 Кор 12:14) — так кратко выразил это новое понимание ценности апостол Павел. Ценность — не то, что можно потрогать или пересчитать, но неуловимая реальность, наполняющая душу при встрече и общении с иной личностью, с Личностью Бога и в Нем с личностью человека.

Переворот коснулся и того, что считать аморальным. Ветхозаветное сознание не признавало опыт душевных переживаний и помыслов равнозначным опыту внешних воздействий на человека и его поступков. Но Благую весть невозможно воспринять, если не относиться ко всему переживаемому психически так же серьезно, как и к внешней практике.

Благая весть несет прежде всего новый опыт переживания всеохватывающей радости. И наоборот, вопреки ветхозаветному мышлению, всякий негативный опыт — неважно, имел ли он место только в душе или связан с совершаемыми деяниями — одинаково разрушителен. "Вы слышали, что сказано древним: не прелюбодействуй, — учит Христос. — А Я говорю вам, что всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с нею в сердце своем" (Мф 5:27–28).

Иудейские учителя-талмудисты представляли себе границы греха совсем по-другому, чем учил Христос. Например, в Талмуде снижена ответственность за похоть. Здесь можно встретить такое предупреждение: "Кто взирает на женщину не целомудренно, тот не избежит греха"[1]. Речь идет только об опасности греха, а не о реальном грехе. В Талмуде приведен эпизод из жизни почитаемого раввина: "Рабби Иоханан имел обыкновение сидеть близ купальни, где мылись женщины. Когда некоторые предупреждали его об опасности греха, то Иоханан отвечал: "Я из семени Иосифова, в котором не могла господствовать злая страсть""[2]. Согласно раввинистическим речениям Талмуда, греховные пожелания не могут быть вменяемы человеку в грех, если они не относятся к делам идолослужения. Злые помыслы Господь не вменяет в дела.

Христианство, напротив, с самого начала в основе всякого опыта усматривало прежде всего опыт психический, независимо от того, остался ли он "внутри" человека или проявился в поступках. Таково Христово учение: "из сердца исходят злые помыслы, убийства, прелюбодеяния, любодеяния, кражи, лжесвидетельства, хуления — это оскверняет человека; а есть неумытыми руками — не оскверняет человека" (Мф 15:19–20).

Изначальный приоритет внутреннего опыта над внешним, присущий христианской традиции, естественно, получил свое развитие в практике повседневной жизни. В аскетической литературе святых Отцов сопротивление внешним и внутренним соблазнам чаще всего называется духовным деланием. Уже одно то, что слово πράξις ("делание"), обозначающее активность человека во взаимоотношении с внешним миром, было перенесено на активность духовную, внутреннюю, говорит само за себя. Внутренняя борьба всегда напряженнее внешних усилий; внутренний опыт всегда богаче и обширнее опыта внешних ощущений.

В IV в. как ответ на процессы секуляризации христианской жизни появилось монашество, в котором коллизии между внутренним и внешним разрешались устранением внешних препятствий. Появилась литература, фиксирующая как монашеский аскетический опыт, так и мистический опыт созерцания Бога. Уже один из основателей монашества, преподобный Макарий Великий, согласно церковной традиции, был автором цикла аскетических бесед. С тех пор не иссякает литература, посвященная практике духовной жизни. Патристическая аскетика — настоящая эмпирическая наука, описывающая опыт возникновения в душе греховных помыслов и желаний, внешние и внутренние причины их зарождения, а также пути борьбы с ними.

Однако рационализм Нового времени выдвинул свое представление о том, какой должна быть наука. В соответствии с этим представлением наука — это, во-первых, сбор и накопление данных; во-вторых, построение модели изучаемой реальности; и в-третьих, проверка теоретической модели путем методичной постановки опытов. Разумеется, под опытом здесь имеется в виду то, как его понимал основатель критического эмпиризма Дж. Локк, а теория признается, только если она описана языком математики и основана на достоверной статистике.

Понятно, что христианская традиция, знание которой коренится в Божественном Откровении, а опыт выражен не в математических выкладках, а в церковном Предании, оказалась за пределами позитивистского понимания науки. Например, после Галилея сотни миллионов школьников во всем мире уже не нуждаются в повторении его опытов, они принимают величину ускорения свободного падения как установленный факт. Не так в духовной сфере. Аскетический опыт Святых Отцов, собранный и описанный в их трудах, невозможно усвоить только по описаниям. Он может быть воспринят лишь в том случае, если человек лично приобщится к нему.

Только на рубеже XIX и XX вв. психологическая наука в лице венского ученого Зигмунда Фрейда, основателя психоанализа, обратилась к опыту, до того составлявшему предмет науки святоотеческой. Правда, с точки зрения христианской аскетики этот опыт по большей части расценивается как отрицательный опыт греха.

  1. Цит. по: . Отношение евангельского нравоучения к закону Моисееву по Нагорной проповеди Иисуса Христа. Казань, 1893. С. 36. ^
  2. Там же. ^

Психоанализ и наука

Успех фрейдизма нельзя объяснить его собственно научной обоснованностью. "Объект" психоаналитических исследований не представлен ни убедительной статистикой, ни широким охватом референтных групп, поскольку психологи имеют беспрепятственный доступ лишь в психиатрические клиники да в психологические консультации, то есть имеют дело либо с патологией, либо с очень специфическим контингентом, страдающим повышенной тревожностью[1].

Секрет успеха фрейдизма в том, что он обращен к личному опыту того, кто знакомится с концепциями психоанализа. Прочтя описание стадий сексуальности или фрейдистских комплексов, любой человек в своем воображении невольно уже "получил" опыт такой сексуальности, даже если не имел его раньше[2]. Такое усваивание внешнего по отношению к человеку опыта через прилоги и помыслы описано во многих памятниках патристической аскетики.

Это происходит потому, что Фрейд к бессознательному, которое он пытался исследовать, относился как патологоанатом к мертвому телу. Фрейд пытался описывать явления психики, не учитывая, что исследователь вступает во взаимоотношение с объектом, что он делает описание уже не прежнего объекта, а новой психической реальности, которую породил своим вмешательством. В действительности фрейдистские комплексы не выявляются из глубины бессознательного, но провоцируются самим психоанализом — возникает опыт, которого ранее просто не имелось. Однако бессознательное воспринималось Фрейдом как некая объективная реальность. При этом выведение его на уровень сознания принимается в качестве описательной модели, хотя на деле и то, и другое — феномены одного порядка, это опыт душевных переживаний. Но один воспринимается во фрейдизме как объективная данность (бессознательное), а другой такой же психический опыт (осознание бессознательного) — как ее научное описание. Как мышление, в своей основе принадлежащее XIX в., фрейдизм принимает равнозначные психические явления за принципиально различные.

Главный тезис Фрейда о господстве сознания над чувствами и о той роли, какую играет интеллектуальное истолкование бессознательного в излечении больного был подвергнут сомнению уже его первыми последователями. Сейчас большая часть ученых стоит на том, что "бессознательное вообще не может быть объектом научного познания, коль скоро оно, по сути своей, никогда не дано нам в форме представления. А раз у нас нет надежных знаний о бессознательном, значит, у нас не может быть и практики, основанной на знании о бессознательном"[3].

Так что же такое психоанализ? Это, безусловно, явление, относящееся к опыту межличностного общения. Один из российских последователей Фрейда говорит даже о "своеобразном триединстве отношений терапевтического, этико-педагогического и просто дружеского плана" в психоанализе. Поэтому и сегодня, хотя оказалось, что эта "новая наука", отнюдь не научна, огромная масса последователей Фрейда продолжает практиковать психоанализ как психотерапию. Но в связи с терапевтической переориентацией психоанализа, от него больше не ожидается то, что именуется "созданием научной картины мира".

  1. Помимо "тревожности" клиент психоаналитика должен обладать и еще некоторыми чертами. Так, в статье о перспективах фрейдизма в России его сторонник сетует на то, что тысячелетие Православия даром не прошло: русские девушки целомудренны и не желают разговаривать на темы, которые считают недостойными. Опыт православного отношения к фрейдизму описывается в работе: . Ortodoxy and Modern Depth Psychology // Living Ortodoxy in the modern world / Ed. by . London, 1996. — . ^
  2. См., например, . Введение в психоанализ. Лекции. М., 1991. С. 199–201. ^
  3. Вступительная статья // . Рождение психоаналитика. От Месмеpа до Фpейда. М., 1991. С. 14–15. ^

Научна ли психотерапия?

Однако критерии научности к психоанализу как методу лечения также неприменимы. Дело в том, что психоанализ основывается на том типе взаимоотношения-взаимовлияния врача и пациента, который чаще всего именуют гипнозом[1], а гипноз не поддается изучению позитивистской науки по той же причине, по какой психоанализ не может на самом деле выявить содержание "бессознательного"; ведь гипноз — неформализуемая реальность опыта личностных отношений.

Многие ученые признают, что научность фрейдовского метода терапии — типичный миф, а Фрейда считают гениальным мифотворцем. Но терапию, то есть практику лечения людей, современное сознание, подчиненное "научной идеологии", не может отдать на откуп ненаучным методам. Именно этим, по-видимому, мотивировано неугасающее стремление адептов психоанализа все-таки подвести под него хоть какую-то, пусть и туманную, но "теорию". В частности, делаются попытки определить психотерапевтическое лечение как некое структурное "соотнесение словесных и несловесных, дискурсивных и недискурсивных форм воздействия". Однако важнейшим условием психотерапевтических изменений все же признается "эмоциональный контакт на дословесном уровне, в чем-то родственный гипнозу и внушению"[2], то есть личностное общение, не описываемое логически.

  1. Там же. С.16. ^
  2. Там же. С. 27–27. ^

Модель психики по Фрейду

Объективная реальность, на которой основывается психоанализ З. Фрейда, — это существование в человеческой психике бессознательного. Идея бессознательного вытекает из элементарного опыта сновидений и болезненного бреда. Уже в XVIII в. была зафиксирована бессознательная деятельность психики в трех основных формах: "1) сновидения; 2) состояния сомнамбулизма, естественно или же искусственно вызванные; 3) некоторые проявления психических болезней"[1]. Этим по сути дела и кончается позитивистская основа фрейдизма. Остальное — построения "отца психоанализа", которые не могут быть проверены методами традиционной науки.

Фрейд отверг позитивистское понимание бессознательного как совокупности рефлексов и инстинктов. Он разработал модель бессознательного в виде структуры комплексов и фантазмов, которые нанизываются друг на друга в процессе вытеснения более сильными более слабых. Вызваны они, по его мнению, одним-единственным универсальным влечением — половым.

Позже, в 1920–1939 гг. Фрейд, правда, пересмотрел структуру инстинктов[2]. От панэротизма он перешел к дуалистической схеме. Эрос теперь стал у него выражать волю к жизни и любви, это — конструктивная энергия психики. Отрицательный деструктивный психический импульс он назвал именем древнегреческого мифологического персонажа, олицетворяющего смерть, Танатос[3]. Это два "первичных позыва" — Жизнь и Смерть.

По Фрейду психика имеет трехслойную структуру[4]. Во-первых, бессознательное (или Оно (das Es), термин, позаимствованный у Ницше), универсальный импульс которого — libido, или эрос — аморальное эгоистическое начало. Во-вторых, Я, то есть сознание, светлое пятно в амёбовидном бессознательном, своего рода вершина айсберга, который бессознательное собой представляет. Наконец, сверх-Я, которое возникает к пятому году жизни как чувство вины и формируется как интериоризация авторитета родителей, воспитателей, преподавателей и пр. То есть это социальные ограничения, самоотождествляемые с Я. Взаимодействуют эти слои психики по Фрейду следующим образом: с одной стороны на индивидуум давят либидозные силы, требующие немедленного удовлетворения желаний, с другой стороны действует сверх-Я, переплавляющее половую энергию в безопасный цивилизованный сплав.

Чтобы объяснить, как это происходит, Фрейд обращается к понятию сублимации (возвышения) деструктивной энергии в культурообразующую энергию индивидуума. Однако если сублимация не удается вполне, происходит вытеснение нереализованных желаний в периферийные слои бессознательного, а это влечет за собой конфликты между Оно и сверх-Я и неизбежные невротические эксцессы[5]. Глубины психики по Фрейду — это бессознательное, куда сознание вытесняет импульсы, не совместимые с его моральной формацией.

Цель психоанализа — лечение неврозов, причину которых Фрейд видит в конфликте между энергией бессознательного и сознанием, которое ее подавляет и вытесняет, руководствуясь этическими ценностями общества. Психоаналитик — тот, кто вполне справляется со своим бессознательным. В конфликте между Оно и сверх-Я он сумел разобраться в "условностях" требований последнего и разреши